В московском издательстве «Проспект» готовится выпуск трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов» с иллюстрациями Игоря Шаймарданова. Пушкина петербургский художник рисует уже 25 лет. На его счету иллюстрации к произведениям, оригинальные альбомы, «Азбука Пушкиногорья», анимационный сериал «Пушкин и…», наборы открыток и многое другое — всего более тысячи рисунков и живописных полотен. «Театралу» мастер рассказал о своем Борисе, карме театрального художника и анимации как искусстве.
— «Бориса Годунова» иллюстрировали множество раз. Как возник ваш замысел?
— Пушкин написал «Бориса Годунова» в Михайловском, и директор Пушкинского музея-заповедника Георгий Николаевич Василевич предложил мне поработать над этими иллюстрациями. Опять же дата подоспела — Пушкин закончил «Годунова» в ноябре 1825 года. 200 лет исполнилось произведению. Всего в серии 24 листа, выполненных на картоне акварелью и гелевой ручкой. Я получил огромное удовольствие от этой работы.
— У каждого пушкинолюба свой «Борис Годунов». Для вас он о чем?
— О том, что хорошие люди подчас никому не нужны. Мы все знаем историю Бориса Годунова, его судьбу, ее переплетения. В те времена люди как мы жили — рождались, любили, были дети, которые ковырялись палочкой в песочке. Всё было как сейчас, но в других одеждах. По большому счету это был человек нужный государству, народу. Но он оказался невостребованным. Пришелся не ко времени. Его личная судьба — на уровне древнегреческой трагедии. Но художнику не надо себе эти вопросы задавать. Художник работает зрительными образами.
— Иллюстрации вы сопровождаете цитатами из «Бориса Годунова». Это чтобы читатель сразу понял о чем рисуете?
— Читая текст, я натыкаюсь на ту строчку, которая рождает лист. Поэтому и записываю слова. Не мной придумано, многие художники так делают. Это мне в помощь. Ходули не ходули, подпорки не подпорки, но дополняют, скажем так, мое воображение. Я не настаиваю на этих цитатах, при печатании книги сразу издателям говорю: можете фотошопом всё убрать. Моя задача — найти нужную форму иллюстрации.
— О формах, пожалуйста, подробнее.
— Кажется, что иллюстрация — это просто. Есть текст — сказка или роман, повесть, стихи. Читай — и рисуй то, что там написано. В этой сфере есть великие мастера. Геннадий Спирин, например, гениальный художник, который всё нарисует — запонки, пуговицы, то, что на столе стоит. Такая иллюстрация как картина. Она сама по себе живет. Смотришь и поражаешься, как все отрисовано — до блика в зрачке, до малейшей шерстинки. Видно, что человек изучал материальную культуру того периода, все, о чем автор написал.
Другой подход — а что ты видишь в этом тексте? Что для тебя лично важно? Я пошел по этому пути. Для меня важен второй план, например. Не то, что очевидно. Я — театральный художник, воспитан на пьесах, на драматургии. И когда читаю какое- то произведение, представляю себе спектакль по нему. Точно найденный жест — половина успеха. Не обязательно рисовать глазное яблоко, зрачок, веко. Не надо. Идеально, когда двумя-тремя штрихами всё рисуется. Для меня важна драматургия. Подать произведение так, чтобы читатель шел по моему пути, смотрел моими глазами. «Бориса Годунова» я мыслил как сценограф.
— То есть ваши иллюстрации своего рода профессиональная деформация?
— Да, очень хорошо этот термин подходит к моему восприятию текста. Мне важна мизансцена. Сразу вижу, кто где стоит, во что одет, кто на переднем плане, кто на среднем, дальнем. Как, например, нарисовать «народ безмолвствует»? Чьими глазами это увидеть? Глазами самого народа? Глазами тех, кто стоит на помосте? Глазами человека, который на колокольне находится или на крепостной стене? А, может, это сделать глазами собаки, которая снизу вверх смотрит на людей и видит только ноздри? Это же интересно!
Я не сижу, не эскизирую. Не потому что я такой великий художник, нет. Законы композиции, конечно, существуют. Но есть же еще возможность их нарушить. Подчас не надо рисовать точно анатомически. Пропорции там, сочленения, мышцы, напряжение. Это Микеланджело мог себе позволить делать мышцу, которую вообще никто никогда не увидит. А иллюстрация — не атлас по анатомии. Это эмоция, в первую очередь. И хорошо, если ты в эмоцию попал вместе с автором текста. Был такой художник-график Александр Бакулевский, к сожалению, умер два года назад. Пушкина тоже много рисовал. И вот он говорил, что, когда текст автора сплетается, соединяется с рисунком художника получается третье произведение.
Акцент у меня сделан на Борисе. Он у меня не во всех листах, естественно. Листы монохромные, повествовательные. Есть какие-то символистские метафоричные вещи, но их минимум, потому что это опасный путь.
— Почему вы называете его опасным?
— Сейчас такое время скоростное. Не будет человек затрачивать свой мозг на расшифровку этих метафор. Зачем тогда эти сложные графические ходы, запутанные пути восприятия? Если глубоко мыслишь — то садись, пиши трактаты философские. Художник по другим законам работает. Я хочу увидеть — и онеметь. Потом, если захочу, начну рассматривать, разгадывать. Это ведь как любовь. Сначала должна быть вспышка. А уже потом я буду приглядываться, какой у нее цвет глаз. Так же в изобразительном искусстве, в театре. Со мной однажды случай был. Позвали ставить «Остров сокровищ». Я думаю: ну, сейчас сделаю такой авангард, всем своим коллегам заткну носы, что там затыкают, нос, да? Потом думаю: стоп. Зрители будут дети. Они хотят увидеть попугаев, пальмы, паруса, разбойников. И всё, я сделал нормальную, человеческую декорацию.
Конечно, это я немножко самоуверенно формулирую. Но опять, я же это рисую. На выставках персональных так и говорю: вот я развесился — вы пришли, я подставился. Каждый может сказать: ну, кто же так рисует. Да? И я так тоже умею. Говорите что хотите. Я что делаю, то и делаю.
— Как вы оцениваете нынешнее состояние книжной иллюстрации?
— Скажу с позиции старика (смеется). Хотя, наверное, это в каждом поколении встречается. Сейчас народилось гигантское количество мальчиков и девочек, которые рисуют прикольно. Прикольные такие носики, телеса, глаза на одной стороне. Почему-то все этим восхищаются. А чему тут восхищаться? Когда такого мальчика или девочку просят нарисовать Лескова, например, я уж не говорю про Достоевского, они просто садятся в лужу. Они привыкли иллюстрировать современные детские книжки, которые пишут современные писатели и писательницы. У меня двое внуков, и мои дети им покупают или берут в библиотеке книжки вот этих писателей. Подчас переводные. Никого не хочу обидеть, но я имена их персонажей запомнить не могу. Они для нашего слуха неприемлемы. Событийный ряд в этих произведениях настолько нелогичный, несвязный, просто не знаешь, за что уцепиться. Внучка старшая читает-читает, ее позвали обедать или гулять. Она остановилась на половине текста и больше уже к нему не возвращается. Я говорю: «Алиса, тебе не интересно что дальше будет?» «Нет, — говорит, — мне не интересно». Вот и иллюстрации такие же. Смешно, прикольно. Стул какой-нибудь кособокий, еще что-нибудь такое. А за этим — ничего. За 30 последних лет оценочный уровень так низко упал, что любая фигня, любой прикол воспринимается каким-то откровением.
— С детской литературой понятно. А сами что читаете?
— Читаю классиков. Наслаждаюсь. У Гоголя слова собраны так, что их нельзя разъединить. «Преступление и наказание» читаю раз в три, в четыре года. Всегда поражаюсь, как Достоевский все это описывает. Помните, скандал в доме Мармеладовых? Там человек пятнадцать в комнате. Много действия. Раскольников приходит. Катерина Ивановна с ума сходит. Я их всех вижу. Кто где стоит, что говорит, как себя ведет. Но это же чудо просто.
— Вернемся к Пушкину. В Пушкинских горах ежегодно проходит фестиваль анимации и литературы «Пушкин. Михайловское», Вы автор логотипа фестиваля, наградной статуэтки и художник знаменитого анимационного сериала «Пушкин и …». Что значит в вашей жизни анимация?
— Во-многом благодаря анимации я и стал художником. Мое детство пришлось на золотой век советской анимации. Мультфильмы 60-х, 70-х, начала 80-х рисовали художники с высшим профессиональным образованием, со своим лицом, стилем, Я еще не знал, что такое стиль, и слова «анимация» не знал. Но замечал, что все мультики были разные, непохожие друг на друга. Возможно, это был толчок к тому, чтобы я пошел сначала в художественную школу, потому в училище и институт.
А Пушкина я рисую 25 лет. Представляете, четверть века. Высказался о своем Пушкине. Когда меня попросили сделать фестивальные логотип и статуэтку, я сказал: на логотипе должен быть Пушкин и статуэтка должна изображать Пушкина. Этот образ раскручивать не надо. Нужны бакенбарды и цилиндр — и, как сказал Довлатов, это уже Пушкин.
— На последнем фестивале вы были зрителем. Ваши впечатления?
— Видел несколько картин с очень красивым визуальным рядом. Анимация сейчас на подъеме. Очень много мальчиков и девочек туда пошли. И это здорово. Но опять же, это ведь ложная легкость. Вот эти компьютерные программы, которые очень много делают за художника, они же его и запутывают. Кажется, что вы всё можете. А в итоге-то все равно художник остается. Всегда хочется посмотреть нормальный, честный, добрый, хорошо нарисованный фильм. Есть такие мастера. Как правило, уже возрастные, знающие что почем.
— Анимация — искусство зрелых художников?
— Да, конечно же! Нужен багаж — литературный, эстетический, жизненный. Опять же понятие насмотренности имеет значение. Анимация — это не эффекты, не приколы, не гэги. Первым из сериала «Пушкин и…» мы делали фильм «Русалка». Режиссер — талантливый грамотный парень — настаивал, чтобы было много гэгов, мол, это дети смотрят. Ну, почему мы должны идти на поводу гэгов? Причем, ладно, если бы придумали гэг свой. А то, как правило, бах — ударился об стенку и потек. Уолт Дисней его еще в 1930-х годах придумал. Вот когда придумаете свой авторский гэг — тогда я буду за него.
— Гэгов неизвестных поди и не осталось уже?
— Наверное, да. Но в том и будет подвиг, если ты его придумаешь. Пока легкодоступность современной анимации вселяет в человека ложную уверенность. Разговаривал я с молодыми людьми, которые показывали фильм об Есенине. Из Москвы приехали. Я спрашиваю: а почему вы Есенина взяли? Так был юбилей Есенина, мы и подключились, говорят. Спрашиваю: а вы читали Мариенгофа, «Роман без вранья»? Он другом был Есенина. Нет, говорят. Они первый раз слышат это имя, Анатолий Мариенгоф. Я уже не говорю про роман. Ну, вы хотя бы тему изучите, почитайте про Есенина. Образы и метафоры рождаются из твоего интеллектуального багажа. Когда этого нет, ты вынужден у кого-то красть, или высасывать из пальца. А высосанное из пальца, как молодежь говорит, не заходит. Лучше тогда делать и смотреть приколы. Как называется ресурс, когда за какие-то секунды ты должен что-то сказать и показать? ТикТок? Вот, у меня внучка тоже записывала тиктоки. Мы пошли с ней по Михайловскому, по Тригорскому, я ей всё рассказываю, а она своими словами это говорит, тикток записывает. Ей тогда «пятерку» по литературе поставили (смеется).
— Каким вы видите будущее фестиваля? Что должно поменяться, чтобы конкурсантов прибавлялось и интерес к фестивалю рос?
— Может быть, перенести фестиваль на июль-август. Декабрь в Заповеднике — глухое время. Когда зал пустой — ведь это же уныние. Значит, ты никому не нужен. Значит, всё это вхолостую. Не в смысле финансовом, а мимо человека. А летом придут туристы. Можно также сделать призовой фонд. Нормальное желание — получить за свою работу приз в финансовом измерении. Знаю очень много случаев, когда человек шел на конкурс, на фестиваль именно ради получения денежного приза. Хотя молодежь-то и так едет – показаться. Молодому художнику надо везде показываться, показываться и показываться, чтобы потом сказать: мне это не надо.
— Вам уже давно «не надо»?
— Ну, если честно, большинство моих работ, последнее время особенно, сделано по просьбе, по заказу, по предложению. Но, я думаю, это счастье для художника, когда нет твоей личной мотивации. Пока, слава Богу, еще не было у меня такого негатива, что, вот, я нарисовал — и это кому-то не нужно было. Опять же, возвращаясь к иллюстрациям, я не подписываю никогда никакие договоры. Потому что договор тебя обязывает. Подчас он тебя сковывает. И ты всегда боишься: а вдруг не получится. Тем более если еще аванс возьмешь. Ну, вообще труба. А так, ты рисуешь то, что ты хочешь.
В коммерческих же галереях вообще сейчас не выставляюсь. Бессмысленно это. В 90-е было актуально, в 2000-е, тогда был интерес. Сейчас мало кто может себе позволить купить какую-то картину. Художники просто бедствуют, правда. Если ты, конечно, не Никас Сафронов. Он поставил себе цель. Молодец. Я ему завидую. Он смог. Он знал, как это делать. А всем остальным никто ничего не обещает. Нужно просто искренне, честно и до глубины души любить то, чем ты занимаешься. Без желания что-то получить взамен. Этот путь более почетный и более важный. Поэтому надо терпеть. Но терпеть не из-за одного терпения. А собраться, волю в кулак. Быть уверенным в своем пути. Как говорится, делай что должен и будь что будет.
— «Бориса Годунова» иллюстрировали множество раз. Как возник ваш замысел?
— Пушкин написал «Бориса Годунова» в Михайловском, и директор Пушкинского музея-заповедника Георгий Николаевич Василевич предложил мне поработать над этими иллюстрациями. Опять же дата подоспела — Пушкин закончил «Годунова» в ноябре 1825 года. 200 лет исполнилось произведению. Всего в серии 24 листа, выполненных на картоне акварелью и гелевой ручкой. Я получил огромное удовольствие от этой работы.
— У каждого пушкинолюба свой «Борис Годунов». Для вас он о чем?
— О том, что хорошие люди подчас никому не нужны. Мы все знаем историю Бориса Годунова, его судьбу, ее переплетения. В те времена люди как мы жили — рождались, любили, были дети, которые ковырялись палочкой в песочке. Всё было как сейчас, но в других одеждах. По большому счету это был человек нужный государству, народу. Но он оказался невостребованным. Пришелся не ко времени. Его личная судьба — на уровне древнегреческой трагедии. Но художнику не надо себе эти вопросы задавать. Художник работает зрительными образами.
— Иллюстрации вы сопровождаете цитатами из «Бориса Годунова». Это чтобы читатель сразу понял о чем рисуете?
— Читая текст, я натыкаюсь на ту строчку, которая рождает лист. Поэтому и записываю слова. Не мной придумано, многие художники так делают. Это мне в помощь. Ходули не ходули, подпорки не подпорки, но дополняют, скажем так, мое воображение. Я не настаиваю на этих цитатах, при печатании книги сразу издателям говорю: можете фотошопом всё убрать. Моя задача — найти нужную форму иллюстрации.
— О формах, пожалуйста, подробнее.
— Кажется, что иллюстрация — это просто. Есть текст — сказка или роман, повесть, стихи. Читай — и рисуй то, что там написано. В этой сфере есть великие мастера. Геннадий Спирин, например, гениальный художник, который всё нарисует — запонки, пуговицы, то, что на столе стоит. Такая иллюстрация как картина. Она сама по себе живет. Смотришь и поражаешься, как все отрисовано — до блика в зрачке, до малейшей шерстинки. Видно, что человек изучал материальную культуру того периода, все, о чем автор написал.
Другой подход — а что ты видишь в этом тексте? Что для тебя лично важно? Я пошел по этому пути. Для меня важен второй план, например. Не то, что очевидно. Я — театральный художник, воспитан на пьесах, на драматургии. И когда читаю какое- то произведение, представляю себе спектакль по нему. Точно найденный жест — половина успеха. Не обязательно рисовать глазное яблоко, зрачок, веко. Не надо. Идеально, когда двумя-тремя штрихами всё рисуется. Для меня важна драматургия. Подать произведение так, чтобы читатель шел по моему пути, смотрел моими глазами. «Бориса Годунова» я мыслил как сценограф.
— То есть ваши иллюстрации своего рода профессиональная деформация?
— Да, очень хорошо этот термин подходит к моему восприятию текста. Мне важна мизансцена. Сразу вижу, кто где стоит, во что одет, кто на переднем плане, кто на среднем, дальнем. Как, например, нарисовать «народ безмолвствует»? Чьими глазами это увидеть? Глазами самого народа? Глазами тех, кто стоит на помосте? Глазами человека, который на колокольне находится или на крепостной стене? А, может, это сделать глазами собаки, которая снизу вверх смотрит на людей и видит только ноздри? Это же интересно!
Я не сижу, не эскизирую. Не потому что я такой великий художник, нет. Законы композиции, конечно, существуют. Но есть же еще возможность их нарушить. Подчас не надо рисовать точно анатомически. Пропорции там, сочленения, мышцы, напряжение. Это Микеланджело мог себе позволить делать мышцу, которую вообще никто никогда не увидит. А иллюстрация — не атлас по анатомии. Это эмоция, в первую очередь. И хорошо, если ты в эмоцию попал вместе с автором текста. Был такой художник-график Александр Бакулевский, к сожалению, умер два года назад. Пушкина тоже много рисовал. И вот он говорил, что, когда текст автора сплетается, соединяется с рисунком художника получается третье произведение.
Акцент у меня сделан на Борисе. Он у меня не во всех листах, естественно. Листы монохромные, повествовательные. Есть какие-то символистские метафоричные вещи, но их минимум, потому что это опасный путь.
— Почему вы называете его опасным?
— Сейчас такое время скоростное. Не будет человек затрачивать свой мозг на расшифровку этих метафор. Зачем тогда эти сложные графические ходы, запутанные пути восприятия? Если глубоко мыслишь — то садись, пиши трактаты философские. Художник по другим законам работает. Я хочу увидеть — и онеметь. Потом, если захочу, начну рассматривать, разгадывать. Это ведь как любовь. Сначала должна быть вспышка. А уже потом я буду приглядываться, какой у нее цвет глаз. Так же в изобразительном искусстве, в театре. Со мной однажды случай был. Позвали ставить «Остров сокровищ». Я думаю: ну, сейчас сделаю такой авангард, всем своим коллегам заткну носы, что там затыкают, нос, да? Потом думаю: стоп. Зрители будут дети. Они хотят увидеть попугаев, пальмы, паруса, разбойников. И всё, я сделал нормальную, человеческую декорацию.
Конечно, это я немножко самоуверенно формулирую. Но опять, я же это рисую. На выставках персональных так и говорю: вот я развесился — вы пришли, я подставился. Каждый может сказать: ну, кто же так рисует. Да? И я так тоже умею. Говорите что хотите. Я что делаю, то и делаю.
— Как вы оцениваете нынешнее состояние книжной иллюстрации? — Скажу с позиции старика (смеется). Хотя, наверное, это в каждом поколении встречается. Сейчас народилось гигантское количество мальчиков и девочек, которые рисуют прикольно. Прикольные такие носики, телеса, глаза на одной стороне. Почему-то все этим восхищаются. А чему тут восхищаться? Когда такого мальчика или девочку просят нарисовать Лескова, например, я уж не говорю про Достоевского, они просто садятся в лужу. Они привыкли иллюстрировать современные детские книжки, которые пишут современные писатели и писательницы. У меня двое внуков, и мои дети им покупают или берут в библиотеке книжки вот этих писателей. Подчас переводные. Никого не хочу обидеть, но я имена их персонажей запомнить не могу. Они для нашего слуха неприемлемы. Событийный ряд в этих произведениях настолько нелогичный, несвязный, просто не знаешь, за что уцепиться. Внучка старшая читает-читает, ее позвали обедать или гулять. Она остановилась на половине текста и больше уже к нему не возвращается. Я говорю: «Алиса, тебе не интересно что дальше будет?» «Нет, — говорит, — мне не интересно». Вот и иллюстрации такие же. Смешно, прикольно. Стул какой-нибудь кособокий, еще что-нибудь такое. А за этим — ничего. За 30 последних лет оценочный уровень так низко упал, что любая фигня, любой прикол воспринимается каким-то откровением.
— С детской литературой понятно. А сами что читаете?
— Читаю классиков. Наслаждаюсь. У Гоголя слова собраны так, что их нельзя разъединить. «Преступление и наказание» читаю раз в три, в четыре года. Всегда поражаюсь, как Достоевский все это описывает. Помните, скандал в доме Мармеладовых? Там человек пятнадцать в комнате. Много действия. Раскольников приходит. Катерина Ивановна с ума сходит. Я их всех вижу. Кто где стоит, что говорит, как себя ведет. Но это же чудо просто.
— Вернемся к Пушкину. В Пушкинских горах ежегодно проходит фестиваль анимации и литературы «Пушкин. Михайловское», Вы автор логотипа фестиваля, наградной статуэтки и художник знаменитого анимационного сериала «Пушкин и …». Что значит в вашей жизни анимация?
— Во-многом благодаря анимации я и стал художником. Мое детство пришлось на золотой век советской анимации. Мультфильмы 60-х, 70-х, начала 80-х рисовали художники с высшим профессиональным образованием, со своим лицом, стилем, Я еще не знал, что такое стиль, и слова «анимация» не знал. Но замечал, что все мультики были разные, непохожие друг на друга. Возможно, это был толчок к тому, чтобы я пошел сначала в художественную школу, потому в училище и институт.
А Пушкина я рисую 25 лет. Представляете, четверть века. Высказался о своем Пушкине. Когда меня попросили сделать фестивальные логотип и статуэтку, я сказал: на логотипе должен быть Пушкин и статуэтка должна изображать Пушкина. Этот образ раскручивать не надо. Нужны бакенбарды и цилиндр — и, как сказал Довлатов, это уже Пушкин.
— На последнем фестивале вы были зрителем. Ваши впечатления?
— Видел несколько картин с очень красивым визуальным рядом. Анимация сейчас на подъеме. Очень много мальчиков и девочек туда пошли. И это здорово. Но опять же, это ведь ложная легкость. Вот эти компьютерные программы, которые очень много делают за художника, они же его и запутывают. Кажется, что вы всё можете. А в итоге-то все равно художник остается. Всегда хочется посмотреть нормальный, честный, добрый, хорошо нарисованный фильм. Есть такие мастера. Как правило, уже возрастные, знающие что почем.
— Анимация — искусство зрелых художников?
— Да, конечно же! Нужен багаж — литературный, эстетический, жизненный. Опять же понятие насмотренности имеет значение. Анимация — это не эффекты, не приколы, не гэги. Первым из сериала «Пушкин и…» мы делали фильм «Русалка». Режиссер — талантливый грамотный парень — настаивал, чтобы было много гэгов, мол, это дети смотрят. Ну, почему мы должны идти на поводу гэгов? Причем, ладно, если бы придумали гэг свой. А то, как правило, бах — ударился об стенку и потек. Уолт Дисней его еще в 1930-х годах придумал. Вот когда придумаете свой авторский гэг — тогда я буду за него.
— Гэгов неизвестных поди и не осталось уже?
— Наверное, да. Но в том и будет подвиг, если ты его придумаешь. Пока легкодоступность современной анимации вселяет в человека ложную уверенность. Разговаривал я с молодыми людьми, которые показывали фильм об Есенине. Из Москвы приехали. Я спрашиваю: а почему вы Есенина взяли? Так был юбилей Есенина, мы и подключились, говорят. Спрашиваю: а вы читали Мариенгофа, «Роман без вранья»? Он другом был Есенина. Нет, говорят. Они первый раз слышат это имя, Анатолий Мариенгоф. Я уже не говорю про роман. Ну, вы хотя бы тему изучите, почитайте про Есенина. Образы и метафоры рождаются из твоего интеллектуального багажа. Когда этого нет, ты вынужден у кого-то красть, или высасывать из пальца. А высосанное из пальца, как молодежь говорит, не заходит. Лучше тогда делать и смотреть приколы. Как называется ресурс, когда за какие-то секунды ты должен что-то сказать и показать? ТикТок? Вот, у меня внучка тоже записывала тиктоки. Мы пошли с ней по Михайловскому, по Тригорскому, я ей всё рассказываю, а она своими словами это говорит, тикток записывает. Ей тогда «пятерку» по литературе поставили (смеется).
— Каким вы видите будущее фестиваля? Что должно поменяться, чтобы конкурсантов прибавлялось и интерес к фестивалю рос?— Может быть, перенести фестиваль на июль-август. Декабрь в Заповеднике — глухое время. Когда зал пустой — ведь это же уныние. Значит, ты никому не нужен. Значит, всё это вхолостую. Не в смысле финансовом, а мимо человека. А летом придут туристы. Можно также сделать призовой фонд. Нормальное желание — получить за свою работу приз в финансовом измерении. Знаю очень много случаев, когда человек шел на конкурс, на фестиваль именно ради получения денежного приза. Хотя молодежь-то и так едет – показаться. Молодому художнику надо везде показываться, показываться и показываться, чтобы потом сказать: мне это не надо.
— Вам уже давно «не надо»?
— Ну, если честно, большинство моих работ, последнее время особенно, сделано по просьбе, по заказу, по предложению. Но, я думаю, это счастье для художника, когда нет твоей личной мотивации. Пока, слава Богу, еще не было у меня такого негатива, что, вот, я нарисовал — и это кому-то не нужно было. Опять же, возвращаясь к иллюстрациям, я не подписываю никогда никакие договоры. Потому что договор тебя обязывает. Подчас он тебя сковывает. И ты всегда боишься: а вдруг не получится. Тем более если еще аванс возьмешь. Ну, вообще труба. А так, ты рисуешь то, что ты хочешь.
В коммерческих же галереях вообще сейчас не выставляюсь. Бессмысленно это. В 90-е было актуально, в 2000-е, тогда был интерес. Сейчас мало кто может себе позволить купить какую-то картину. Художники просто бедствуют, правда. Если ты, конечно, не Никас Сафронов. Он поставил себе цель. Молодец. Я ему завидую. Он смог. Он знал, как это делать. А всем остальным никто ничего не обещает. Нужно просто искренне, честно и до глубины души любить то, чем ты занимаешься. Без желания что-то получить взамен. Этот путь более почетный и более важный. Поэтому надо терпеть. Но терпеть не из-за одного терпения. А собраться, волю в кулак. Быть уверенным в своем пути. Как говорится, делай что должен и будь что будет.
