В Клайпедском драматическом театре Дмитрий Крымов поставил спектакль «Реквием», который посвятил памяти Римаса Туминаса. Постановка сложена из отдельных сцен, как музыкальное произведение из нескольких частей, объединенных одной темой, одним чувством.
Входя в зал, зрители видят на сцене кабинет «дознавателя», по которому ходит мужчина (Дарюс Мешкаускас) в тревожном ожидании посетительницы. К нему вызвана молодая учительница, японка (Саманта Пинайтуте), она должна дать свидетельские показания о странном и страшном происшествии, случившемся с ней и ее учениками в горах во время войны. Когда Мураками в романе «Кафка на пляже» описывал эту историю, то наверняка намеренно сделал ее метафорой трагедии Хиросимы и Нагасаки.
Чей-то указующий перст из-за двери направляет пришедшую женщину. Кажется, что все должно быть четко и ясно. Но тут в пространство сцены, ковыляя, проникает, некая закутанная в тряпье химера, которая повсюду льет воду и прямо руками растирает ее по полу вокруг персонажей, делая вид, что наводит чистоту и порядок, а на самом деле наоборот – мешает и вызывает оторопь. И это сразу создает ощущение кошмарного сна, из которого хочется поскорее вырваться…
Вообще, весь спектакль не покидает ощущение сна. Почти всегда страшного. И это именно то чувство, которое постоянно испытываешь в последнее время.
Так же, как и во сне картины на сцене сменяют друг друга. И только благодаря волевому усилию режиссера один из снов оказывается счастливым. Про лето с бабушкой. Про купание в речке, которая создается прямо на глазах у зрителей из большого куска полиэтилена, но при особой подсветке и в сочетании с музыкой, – на мгновение становится настоящей, несмотря на то, что все видели, как это было только что сделано.
Одна из тайн спектаклей Дмитрия Крымова – это то, что возникающая прямо на наших глазах декорация, – со всеми ее техническими ухищрениями и упущениями, – нисколько не мешает зрителю видеть в ней реальность. Верить в нее. Переживать за чувства куклы, иногда нарочито грубо сделанной из дерева или папье-маше. Сочувствовать, плакать, улыбаться сквозь слезы.
А уж если это не кукла, а живой человек… Если это актриса, играющая Офелию (Дигна Кулионюте), бьющаяся о стекло узкого аквариума, который медленно, но верно заполняется до верху водой… Она до последнего вздоха пытается сказать Гамлету о своей любви, о том, какими бы чудесными могли быть их дети, какими игрушками они бы играли, какими красивыми именами их можно было бы назвать – девочку Джульеттой, а мальчика – Ромео или Меркуцио…
Но никаких детей у них не будет, как не будет их и у той японской учительницы, как не будет их и у парашютиста-неудачника, запутавшегося в стропах на ветвях огромного дерева. Он хоть и не сапер, но тоже не имеет права на ошибку. Под окрики военрука-мародера (Артурас Лепехинас), он мучительно пытается выбраться из своих пут, а вместо помощи слышит только оскорбления.
В какой момент в спектакли Дмитрия Крымова попали дети? Кажется, сперва они появились в проекте «Своими словами. Пушкин. «Евгений Онегин», где в зале они сидели вместе со своими родителями, а вместе с актерами – их «дети» – куклы, которым режиссеру тогда хотелось рассказать про Онегина и Татьяну, про няню и про поэта. Потом в спектакле «Му-Му» с невероятной Машей Смольниковой – про девочку, которая оказалась лишней в мире взрослых.
Когда-то неожиданным казался финал спектакля «Сережа», и только со временем он стал очевидным. Потому что это спектакль про детей, потерянных матерями. Где Сережа оказывается всё дальше от своей мамы – Анны Карениной, где героиня романа Гросмана «Жизнь и судьба» ищет своего сына во фронтовом госпитале, а находит – на кладбище. И на ее вопрос «почему всё так, а не иначе?» – нет ответа. Или теперь есть? Потому что всем – не до детей?
В «Реквиеме» ответом на вопрос «быть или не быть» становится отказ Гамлета (Йонас Баранаускас) от Офелии. Его выбор – месть и смерть, вместо жизни и любви.
За окном в кабинете «дознавателя» сначала красивая, как из модных некогда японских календарей, картинка – заснеженная вершина Фудзиямы и ветка сакуры. А к концу спектакля – во время второй встречи, спустя годы всё уже покрыто пылью и пеплом разрушения. И Фудзияма за окном. И молодая когда-то учительница уже стара и беззуба, и даже инфернальная химера неподвижно застыла над столом, превратилась в чучело, готовое упасть от легкого дуновения.
Но то гаснет, то зажигается свет, что-то искрит, беспокоит и персонажей, и зрителей, как обрывки воспоминаний. А в кабинет тем временем вместе с ливнем – раскатами грома и всполохами молний опять врывается та давняя история, про ту войну, с которой не вернулся любимый муж японской учительницы, войну, во время которой дети падали как подкошенные посреди поляны в лесу после пролетевшего над их головами блестящего на ярком солнце объекта. Ученикам больше не понадобятся их плюшевые игрушки. Нервно захлебываясь словами и водой из стакана, героиня пытается успокоиться. Но успокоения нет, потому что живы чувства. Страха, отчаяния, боли и любви.
А в последней сцене вдруг меняется «масштаб изображения» – и огромные игрушки, кружась в танце под звуки моцартовской «Фантазии» ре минор, на руки поднимают с земли детей, не выживших, а может, и не рожденных.
Впрочем, остается еще надежда, что кто-то, быть может, спасется. Чудом уцелеет. И ему приснится об этом мире другой сон. Не такой страшный.
Входя в зал, зрители видят на сцене кабинет «дознавателя», по которому ходит мужчина (Дарюс Мешкаускас) в тревожном ожидании посетительницы. К нему вызвана молодая учительница, японка (Саманта Пинайтуте), она должна дать свидетельские показания о странном и страшном происшествии, случившемся с ней и ее учениками в горах во время войны. Когда Мураками в романе «Кафка на пляже» описывал эту историю, то наверняка намеренно сделал ее метафорой трагедии Хиросимы и Нагасаки.
Чей-то указующий перст из-за двери направляет пришедшую женщину. Кажется, что все должно быть четко и ясно. Но тут в пространство сцены, ковыляя, проникает, некая закутанная в тряпье химера, которая повсюду льет воду и прямо руками растирает ее по полу вокруг персонажей, делая вид, что наводит чистоту и порядок, а на самом деле наоборот – мешает и вызывает оторопь. И это сразу создает ощущение кошмарного сна, из которого хочется поскорее вырваться…
Вообще, весь спектакль не покидает ощущение сна. Почти всегда страшного. И это именно то чувство, которое постоянно испытываешь в последнее время.
Так же, как и во сне картины на сцене сменяют друг друга. И только благодаря волевому усилию режиссера один из снов оказывается счастливым. Про лето с бабушкой. Про купание в речке, которая создается прямо на глазах у зрителей из большого куска полиэтилена, но при особой подсветке и в сочетании с музыкой, – на мгновение становится настоящей, несмотря на то, что все видели, как это было только что сделано.
Одна из тайн спектаклей Дмитрия Крымова – это то, что возникающая прямо на наших глазах декорация, – со всеми ее техническими ухищрениями и упущениями, – нисколько не мешает зрителю видеть в ней реальность. Верить в нее. Переживать за чувства куклы, иногда нарочито грубо сделанной из дерева или папье-маше. Сочувствовать, плакать, улыбаться сквозь слезы.А уж если это не кукла, а живой человек… Если это актриса, играющая Офелию (Дигна Кулионюте), бьющаяся о стекло узкого аквариума, который медленно, но верно заполняется до верху водой… Она до последнего вздоха пытается сказать Гамлету о своей любви, о том, какими бы чудесными могли быть их дети, какими игрушками они бы играли, какими красивыми именами их можно было бы назвать – девочку Джульеттой, а мальчика – Ромео или Меркуцио…
Но никаких детей у них не будет, как не будет их и у той японской учительницы, как не будет их и у парашютиста-неудачника, запутавшегося в стропах на ветвях огромного дерева. Он хоть и не сапер, но тоже не имеет права на ошибку. Под окрики военрука-мародера (Артурас Лепехинас), он мучительно пытается выбраться из своих пут, а вместо помощи слышит только оскорбления. В какой момент в спектакли Дмитрия Крымова попали дети? Кажется, сперва они появились в проекте «Своими словами. Пушкин. «Евгений Онегин», где в зале они сидели вместе со своими родителями, а вместе с актерами – их «дети» – куклы, которым режиссеру тогда хотелось рассказать про Онегина и Татьяну, про няню и про поэта. Потом в спектакле «Му-Му» с невероятной Машей Смольниковой – про девочку, которая оказалась лишней в мире взрослых.Когда-то неожиданным казался финал спектакля «Сережа», и только со временем он стал очевидным. Потому что это спектакль про детей, потерянных матерями. Где Сережа оказывается всё дальше от своей мамы – Анны Карениной, где героиня романа Гросмана «Жизнь и судьба» ищет своего сына во фронтовом госпитале, а находит – на кладбище. И на ее вопрос «почему всё так, а не иначе?» – нет ответа. Или теперь есть? Потому что всем – не до детей?
В «Реквиеме» ответом на вопрос «быть или не быть» становится отказ Гамлета (Йонас Баранаускас) от Офелии. Его выбор – месть и смерть, вместо жизни и любви.
За окном в кабинете «дознавателя» сначала красивая, как из модных некогда японских календарей, картинка – заснеженная вершина Фудзиямы и ветка сакуры. А к концу спектакля – во время второй встречи, спустя годы всё уже покрыто пылью и пеплом разрушения. И Фудзияма за окном. И молодая когда-то учительница уже стара и беззуба, и даже инфернальная химера неподвижно застыла над столом, превратилась в чучело, готовое упасть от легкого дуновения. Но то гаснет, то зажигается свет, что-то искрит, беспокоит и персонажей, и зрителей, как обрывки воспоминаний. А в кабинет тем временем вместе с ливнем – раскатами грома и всполохами молний опять врывается та давняя история, про ту войну, с которой не вернулся любимый муж японской учительницы, войну, во время которой дети падали как подкошенные посреди поляны в лесу после пролетевшего над их головами блестящего на ярком солнце объекта. Ученикам больше не понадобятся их плюшевые игрушки. Нервно захлебываясь словами и водой из стакана, героиня пытается успокоиться. Но успокоения нет, потому что живы чувства. Страха, отчаяния, боли и любви.А в последней сцене вдруг меняется «масштаб изображения» – и огромные игрушки, кружась в танце под звуки моцартовской «Фантазии» ре минор, на руки поднимают с земли детей, не выживших, а может, и не рожденных.
Впрочем, остается еще надежда, что кто-то, быть может, спасется. Чудом уцелеет. И ему приснится об этом мире другой сон. Не такой страшный.
