На встрече в Театре им. Ленсовета у Алисы Фрейндлих спросили: «Что это за профессия – артист?» Так совпало, что встреча проходила в День артиста 17 января. «Кошмарная! – ответила Алиса Бруновна (в зале смех.) – Но неужели у вас хватит терпения, чтобы слушать полуторачасовую исповедь на эту тему? Это профессия и призвание в то же время. Ни одно дарование никогда не открывалось без труда».
Полтора часа, заявленные в программе театральной гостиной, незаметно переросли в два. Вопросы не иссякали. И дело было не столько в содержании интервью (биография Алисы Фрейндлих многократно описана), сколько в самом факте. Летом минувшего года актриса в последний раз сыграла в спектакле БДТ. И хотя по-прежнему состоит в труппе, в нынешнем репертуаре она не участвует. Встречи со зрителями тоже стали редкостью.
Фактически для Театра им. Ленсовета и его худрука Ларисы Луппиан было сделано исключение, поскольку Театральная гостиная «Персона», которую Лариса Регинальдовна ведет в формате интервью с выдающимися петербургскими артистами, просто немыслима без Алисы Фрейндлих. Билеты были раскуплены за несколько минут в день объявления продаж, не хватало и приставных стульев.
«Если я скажу, что волнуюсь отчаянно, это будет чистейшая правда, – начала свою «исповедь» Алиса Бруновна. – Конечно, я в надежных руках Ларисы, но... ступенька – проблема, сесть проблема, встать проблема, услышать проблема. И тем не менее в первый раз в жизни (хотя черт-те вот знает сколько мне уже лет) я со зрителем общаюсь глаза в глаза, что называется. Мы же с подмостков не видим зрительный зал. Рампа своим светом отсекает публику, мы вас только чувствуем. Но чувствуем!»
«Маленькая хитрость такая»
Вопросы для диалога построили по хронологии: от довоенного детства, блокады Ленинграда, театральной семьи до легендарных ролей, сыгранных в Театре Ленсовета, работы с Игорем Владимировым, переходе в БДТ к Георгию Товстоногову… А параллельно нельзя было не спросить о съемках у Тарковского, Рязанова, Хилькевича; нельзя было не поговорить о легендарных партнерах, о музыкальных спектаклях, о противоречивой природе театра; нельзя было упустить из виду и удивительную стойкость актрисы, и ее отношение к своим ролям и многое-многое другое.
Алиса Фрейндлих - Катарина в спектакле "Укрощение строптивой", 1973 г.
В какой-то момент Лариса Луппиан поделилась своим собственным наблюдением: «Никогда не забуду, когда вы играли в нашем театре, то никогда не стояли за кулисами, как я, а всегда бежали из своей гримуборной, а за вами бежали костюмеры или еще кто-то с чашкой, с расческой, а вы вот так – раз! – и выбегали на сцену».
Алиса Бруновна ответила: «Маленькая хитрость такая». – «Ну, расскажите, почему так», – попросила Луппиан. – «Не знаю. Не помню». – «Мне кажется, это вас подстегивало, подзаряжало». – «Да, наверное». – «Если вы помните, я всегда стояла за кулисами и смотрела, как вы играете. Вы мой кумир». – «А я думаю: что мне так мешало!» (В зале смех, аплодисменты.)
Но все же эти шутливые диалоги были потом, а началась встреча с разговора о детстве и первой любви к театру.
«Атмосфера театра в доме поддерживалась всё время, потому что папа актёр Бруно Артурович Фрейндлих уже работал в ТРАМе (это театр рабочей молодёжи). И мама там работала. Там они познакомились, там они и затеяли меня.
Потом тётушка моя, папина сестра, заканчивала консерваторию. А младшая папина сестра тоже была очень творчески одержимая: она всё что-то рисовала, рисовала, рисовала. У неё была такая изобразительная, так сказать, сторона дарования. И поэтому всё время мы музицировали.
В доме стоял рояль, мы делили большую комнату на несколько пеналов, чтобы у каждого было свой угол. Я забиралась под рояль и устраивала себе музыкальные вечера. Так что, это атмосфера, знакомая с детства. Этим нельзя было не заразиться.
А еще я очень увлекалась кукольным театром, вырезала фигурки из бумаги. И, начиная, с трех- четырехлетнего возраста меня стали брать на дипломные спектакли просто потому, что не с кем было оставить, ведь на дипломные работы ходила смотреть вся семья – и родители, и бабушка, и тёти… В итоге, я смотрела ни много ни мало «Евгения Онегина», видела, как Ленский падает и скатывается в оркестр. Любила «Корневильские колокола», а потом приходила во двор и всем распевала «Плыви мой чёлн по воле волн». Или опереточные куплеты «Смотрите здесь, смотрите там — Нравится ли это вам?» Это был мой коронный номер.
Так что, артисткой я была уже во дворе среди наших поленниц. И еще до войны опробовала эту прелесть – прелесть аплодисментов».
Алиса Фрейндлих с тетй Дагмарой (слева) и мамой Ксенией (справа)
«Война началась, когда мне было шесть лет»
Встреча состоялась накануне важного для Санкт-Петербурга дня (18 января день прорыва блокады), Алиса Фрейндлих теперь уже одна из немногих свидетельниц той жуткой главы в истории человечества, и потому эта тема звучала особенно остро.
«Война началась, когда мне было шесть лет. Что это за возраст такой? Много или мало, кто его знает? Конечно, мало для того, чтобы понять степень бедствия, но достаточно, чтобы воспитать в себе какие-то качества, которые потом служили мне всю жизнь. Какое-то терпение, какую-то дисциплину, самоотречение, когда можно довольствоваться малым. Это всё есть то самое богатство житейское, которое очень-очень пригодилось впоследствии.
Война началась для всех очень тяжело. Но было еще летнее время, и все думали, что вот ещё немножечко и всё пройдет. Это ненадолго. И потому раздавали налево, направо какие-то продукты, которые у каждой хорошей хозяйки есть в запасе. А потом выяснилось, что это затяжной процесс, и началась зима очень суровая, безумно холодная, безумно голодная.
Я помню, как все меняли одежду и вещи для того, чтобы получить немного картошки или другой еды, хотя бы маленькую часть. В общем, бедствовали очень сильно и голодали очень сильно.
Моя бабушка была совершенно потрясающей хозяйкой, поэтому у неё в запасе всегда хранились какие-то специи. Целая полочка специй и приправ, которыми она подкармливала нас. Например, брался простой кипяточек, туда бросалась гвоздичка или щепотка лимонной кислоты с содой, получалась такая шипучка, что было для нас, детей, очень интересно. А хлеб выдавался по часам. Я помню этот совершенно заворожённый взгляд на часы, когда большая стрелка будет так, а маленькая – вот так, тогда бабушка откроет шкафчик и даст кусочек от дневной порции хлеба и что-то ещё.
Вот так мы выживали в первую зиму. Холодно было, конечно.
Бабушка была потрясающей. Она немка, и тетушки мои тоже немки. Все поженились еще до войны. Тетушка вышла замуж за грузина, вторая тетушка вышла за поляка. Папа женился на русской. Так что, в доме был интернационал. Но это до войны. А во время войны их выслали. Кто уехал в эвакуацию быстренько и миновал страшной участи, кто-то не уехал в эвакуацию, не успел (давалось всего 24 часа). Так мы остались без бабушки…
В школу я пошла, когда мне исполнилось восемь лет. Это была уже вторая зима. Почему зима? Потому что восемь мне исполнилось в декабре. А тогда брали школу с восьми лет, и маме вдруг отказались выдать карточку детскую <на питание>. Сказали: «Нет, пожалуйста, пусть пойдет в школу сначала». А на дворе январь. Ждать до сентября невыносимо. И мама договорилась, устроила меня в школу в январе. Я пришла в чужой класс. Незнакомые ребята… Всё чужое. И было так одиноко! Я помню это одиночество жуткое.
Ну и, конечно, всегда находится такая девочка (в моем случае это была Оля Купцова, рыженькая такая), которая подошла ко мне и сказала: «Ну, ты новенькая, тебе тяжело, я буду с тобой дружить». А мальчишки написали ругательные слова обо мне на доске во время перемены – проверяли, умею ли я читать. И я на потеху всем, значит (а тогда учились вместе мальчики и девочки) прочитала всё это безобразие. Они были «в восторге».
Так и учились мы пока была зима… Учились прямо в пальто, в рукавичках, в шапках... Бумаги не было, тетрадок не было. Были, конечно, учебники, но их берегли, а писали на полях старых газет. Это была наша единственная бумага. Но потом весной стало полегче.
Алиса Фрейндлих - четвертая справа во втором ряду
Тут уже некоторая лазейка в блокадном кольце образовалась, чуть-чуть прибавили хлеба, стало теплее. Все газоны в Александровском саду, на Исаакиевской площади и по всему городу были засажены огородом. Везде, везде была посажена морковка, картошка, свекла, капуста и мы, голодные дети, конечно, воровали немножко, но там ходил человек в ватнике и с ружьём. Не очень-то поворуешь».
«Театр в моей жизни вызревал с малолетства»
У Ницше есть фраза: «Искусство нам дано, чтобы не умереть от действительности». Похожая мысль у Пикассо: «Искусство – это ложь, которая помогает понять правду жизни». В блокаду значимость театрального искусства (пусть даже на уровне школьной самодеятельности) возрастала в разы, согревало человеческим теплом…
«Из школы нас запускали в госпиталь, – продолжает Алиса Бруновна. – Мы жили на Исаакиевской площади. И все здания по периметру Исаакиевской площади – «Англетер», «Астория», Институт растениеводства, а дальше театральный институт и другие были отданы под госпитали. Везде были раненые и нас, школьников водили туда – мы делали концерты.
Вот вы спрашивали: почему театр? Театр в моей жизни вызревал с малолетства. Вот эта дурочка тут торчит (показывает на фотографию) уже выделывает какие-то гримасы для двора. Это из окна сделана фотография.
А потом в школе, когда девочек и мальчиков разделили, у нас появился драмкружок, руководила которым потрясающая актриса БДТ Мария Александровна Призван-Соколова. И помогал ей муж Павел Карлович Вейсбрем, замечательный режиссёр, сказочник. Он делал у нас детские спектакли.
Мы сами собирали декорации, сами варганили костюмы. Короче говоря, театр начался ещё в школе.
Кружок был интересный, потому что Мария Александровна выстроила его по законам студии. Мы делали этюды, у нас были сначала маленькие отрывочки, потом целые спектакли. Мальчиков приглашали из соседней школы. Иногда к нам приходили и курсанты, поскольку рядом с нашей школой было училище Дзержинского и Флотское училище. Матросики такие, симпатичные мальчишки. Но все же соседские школьники приходили чаще.
У меня был неплохой голос. Я когда еще в госпитале выступала, то многократно смотрела фильм «Два бойца». Специально посчитала даже: 42 раза! Он вышел в 1942 году. Боже, какой был восторг. Я мыла полы в нашей коммунальной квартире для того, чтобы заработать денежку на кино. Я пела «Шаланды полные кефали», пела «Тёмную ночь» со слезами. И… бегала смотреть.
Откуда взялась такая любовь к театру? В общем, от опыта, наверное, уже маленького, детского, но жизненного опыта».
«Системе Станиславского продолжаю следовать всю жизнь»
В 1953 году накопленный опыт оценил выдающийся педагог Ленинградского театрального института Борис Зон.
«Почему я попала именно к нему? – говорит Алиса Фрейндлих. – Ну, так случилось, конечно, от того, что Борис Вульфович набирал курс в том году, когда я закончила школу. Это был 1953 год. О, господи, какая давность! (В зале смех.)
Я с Марией Александровной подготовила прозу, это был диалог двух дам из «Мертвых душ» (Дама просто приятная и Дама, приятная во всех отношениях), какие-то стишки и, конечно, я что-то очень-очень залихватское пела. Но вдруг оказалось, что в этой комиссии сидит педагог из ГИТИСа, который набирает на курс оперетты, и он сказал: «Мне эту девочку, пожалуйста».
Я бросилась чуть ли не в ноги к Борису Вульфовичу Зону и стала просить его: «Не отдавайте! Не отдавайте!» (В зале смех, аплодисменты.)
Так я осталась у него на курсе. Он действительно был замечательный педагог, у него такие ученики прекрасные! Эмма Попова, потрясающая актриса Театра Комиссаржевской, потом БДТ, Зинаида Шарко, Саша Белинский, Лев Абрамович Додин и многие-многие другие. Целый букет замечательных актёров и режиссёров.
Сам Борис Вульфович учился, стажировался у Станиславского и был, так сказать, абсолютным приверженцем, его системы. И нас учил именно по системе. Всё было как в лучших домах. Поэтому системе Станиславского продолжаю следовать всю жизнь.
То есть сейчас уже я никакой системе не следую. Я считаю, что надо, так сказать, вовремя ретироваться, потому что… инвалид на сцене… за это надо отдельно приплачивать (В зале смех.). Короче говоря, система Станиславского служила мне верой и правдой.
Всё, что было преподано, я пронесла с собой через всю жизнь – внимать, смотреть, запоминать и складывать в вещевой мешок за плечами. Всё пригодится, и всё когда-то будет оттуда исторгнуто».
Вообще к теме актерского мастерства и первоклассному владению профессией в этот вечер подступались не раз (еще бы – Фрейндлих!) и не хотелось отпускать актрису, словно нельзя было упустить шанс услышать из первых уст что-то очень важное, может быть, ключевое, «сакральное».
Георгий Товстоногов не любил фразу «секреты профессии» («Секретов у нас нет, есть только профессиональное отношение к делу», – подчеркивал он). Об этом говорит и Алиса Фрейндлих:
«Понимаете, когда человек очень усердно и долго думает над ролью, когда мысли уже зашкаливают, уверяю вас, из Вселенной обязательно поступит какой-то звонок, какая-то подсказка, которую мы и называем вдохновением или озарением. Но для этого нужно очень-очень и очень тщательно погружаться в тему. Ведь, по сути, всё уже было на свете, остается только лишь обнаружить это, «вычислить», разобраться, понять – словом, внимательно и настойчиво рассуждать на заданную тему. Совет, может быть, дилетантский, но решение обязательно приходит».
«Может играть старух и детей»
В конце 1950-х журнал «Театральная жизнь» опубликовал короткую заметку с фотографией юной Алисы Фрейндлих, где говорилось о том, что талант этой артистки еще непременно расцветет новыми красками. Широкий драматический диапазон виделся невооруженным глазом, хотя начинала Алиса Фрейндлих с ролей травести, дебютировав в спектакле Театра Комиссаржевской в роли 14-летнего Гоги в постановке «Человек с портфелем» Файко. Сегодня об этом актриса говорит, не скрывая иронии:
Сцена из спектакля "Оскар и розовая дама". Фото: пресс-служба Театра им. Ленсовета
«Не так давно моя дочь Варя искала какие-то данные и накопала характеристику моего выпускного листа, где было написано: «Острохарактерная актриса. Может играть старух и детей (в зале смех)», – что я, собственно говоря, всю жизнь и делаю.
Театр Комиссаржевской так и был в моей жизни обозначен – мальчишками и девчонками. И мне это нравилось. А потом впоследствии, когда Игорь Петрович <Владимиров> поставил два спектакля в Театре Комиссаржевской (особенно «Время любить» был очень популярный, песенку из него распевали повсюду), он что-то во мне разглядел и предложил перейти в Театр им. Ленсовета».
Известная актерская поговорка «Я в театре солдат» отразилась в биографии Алисы Фрейндлих во всей полноте. Руководить, возглавлять, режиссировать, управлять, председательствовать или, например, преподавать никогда не стремилась, но свою актерскую судьбу часто доверяла режиссерам, не загадывая, куда приведет этот путь.
В 1957 году по окончании Театрального института попала в Театр им. Комиссаржевской (тогда он еще назывался Ленинградский драматический театр, бывший Блокадный театр), поскольку главным режиссером назначили Владислава Андрушкевича.
«Владислав Андрушкевич был на нашем курсе вторым педагогом, – говорит Алиса Фрейндлих. – И когда его назначили главным режиссером Блокадного театра, он взял туда сразу несколько человек. Так мы этой стайкой к нему и пришли».
А четыре года спустя (1961) актриса перешла в Театр им. Ленсовета и снова по воле случая.
«Дело в том, что во время блокады я перенесла крупозное воспаление легких и чуть не померла, – продолжает Алиса Бруновна. – Ну, слава богу, меня вытянули каким-то образом. Но впоследствии у меня образовался туберкулёзный процесс. А я была очень занята в Театре Комиссаржевской со своими мальчишками и девчонками (16 ролей за 4 года. – «Т»), и мне пришлось срочно уехать в санаторий. Меня просто самым жестоким образом «вынули» из театра и отправили лечиться.
Сначала я была где-то здесь под Ленинградом – «Сосновый бор», потом Симеиз. И Игорь Петрович в это время принял театр. И так случилось, что я была в Симеизе, а он приехал в соседний Мисхор в санаторий «Актер». И пешком они с приятелями, молодыми актерами и режиссерами, делали до Симеиза такие пешие прогулки.
Он навестил меня и сказал: «Сейчас ты всё равно уже не в театре. Переходи к нам в Ленсовета. Я даже приготовил пьесу – «Первый встречный» Принцева, где для тебя есть роль».
Ну, в общем, я перешла туда. Принцева он поставил, но чуть позже, а начинали мы с «Пигмалиона».
«В каждой роли есть ребенок»
После многочисленных хулиганов, мальчишек и девчонок получить роль Элизы Дулитл, которая из нелепой замухрышки превращается в даму великосветских манер, – одна из сложнейших задач для актрисы любого ранга. Поэтому к судьбоносной фразе из выпускного листа («Острохарактерная актриса. Играет старух и детей») Алиса Фрейндлих возвращалась за вечер еще не раз, словно и правда настал в жизни момент, когда хочется порассуждать, как в обозначенный диапазон уместилось великое множество самых разнообразных ролей, включая принцесс, королев, дам, дамочек, барышень и теток.
Конечно, острохарактерность спасала во все времена. Но многое зависело от личного отношения к роли:
«Игорь Петрович мне говорил: «В каждой роли, которую ты получаешь абсолютно вопреки послужному списку, есть ребёнок. Вот детское существо, озорство, непосредственность я и старался из тебя вытащить».
Он делал так в любом спектакле, в котором мне доводилось играть, и в «Пигмалионе» есть ребенок, и в Джульетте, и в «Укрощении строптивой»… Короче говоря, все роли, которые я играла в Театре Ленсовета, основывались на детской непосредственности героинь».
О «золотом веке» ленсоветовской сцены, когда коллективом руководил Игорь Владимиров, говорить можно бесконечно. У Ларисы Луппиан на этот счет было припасено множество вопросов (она и сама, выпускница курса Игоря Петровича, работает в труппе с 1974 года): «Алиса Бруновна, скажите, а как вы репетировали в те годы? Что в Театре Ленсовета было особенного?»
Алиса Фрейндлих ответила: «Ларис, мне уже скоро сто лет будет. Ты хочешь, чтобы я всё помнила?» Публика засмеялась. Героиня вечера продолжила: «К тому же, я играла тогда по 22 спектакля в месяц, включая «Малыша и Карлсона», что было очень тяжело, поэтому в стремительном потоке многие вещи просто отсеивались, не запомнились…»
С Анатолием Равиковичем в спектакле "Малыш и Карлсон", 1976 г. Фото: пресс-служба Театра им. Ленсовета.
Но все же одной темы коснулись достаточно подробно – взлета музыкальных спектаклей тех лет.
«Всё началось с «Укрощения строптивой», когда Геннадий Гладков написал музыку для этого спектакля. Я, честно говоря, не помню в деталях, как это произошло. Кажется, Игорь Петрович увидел мультфильм «Бременские музыканты», был совершенно впечатлен музыкой, пригласил Гладкова, посадил его за рояль и сказал: «Вот, давай сиди сочиняй – не выйдешь из этой комнаты, пока не сочинишь».
Вот таким путём Гладкова усадили за рояль, и он сочинил «Укрощение строптивой» и дальше его не выпускали из рук, он долго сотрудничал с нашим театром.
Игорь Петрович был легкого склада человек и, я считаю, что он открыл путь мюзиклам в России, раньше Захарова. Иногда у него спрашивали, почему бы не взять готовый, скажем, западный мюзикл и не поставить у нас. Но он отвечал, что важна не калька с зарубежного произведения, а, так сказать, замес, которые рождается в сотрудничестве с российским музыкантом. Не любил «чужие сочинения», считал, что нужно сочинять свое. И вот тогда возникло «Укрощение строптивой», хотя это был еще не мюзикл, а просто музыкальный спектакль, и после него уже возникли «Дульсинея», «Левша», «Трубадур и его друзья»… А еще был у нас с Мишей Боярским замечательный спектакль-концерт «Люди и страсти». Звучало много музыки (опять же Гладков!). И эта дружба оказалась весьма плодотворной.
Игорь Петрович был очень музыкальный человек, хотя пел абсолютно фальшиво. За рояль садился, играл и учил всех несмотря на то, что не всегда попадал в ноты. Но он изнутри хорошо чувствовал музыку. И действительно давало первоклассный результат».
«Мы вас любим за всё»
Говорили, конечно, и о знаменитых киноролях, и о переходе в 1983 году в БДТ к Товстоногову, и о нереализованных творческих планах (таковых не оказалось)…
«Лариса, ты уверена, что все это надо освещать столь подробно? – в какой-то момент спросила Алиса Фрейндлих. –Мы начали с пеленок и не закончим до утра». – «Конечно, ведь мы вас любим за всё, за все ваши роли и все ваши темы…» – «Я давно уже никто». – «Вы глыба, а не никто!» - «Скорее ископаемое».
Под занавес прозвучал вопрос: «Как развивался БДТ от Товстоногова по нынешний день. И что вы скажете о сегодняшнем БДТ?»
Алиса Бруновна задумалась: «Это вопрос, который тянет на диссертацию. Ну, если коротко… Товстоногов был нездоров в последние пару лет. Он приглашал Темура Чхеидзе поработать, поставить спектакль. Работа не состоялась, но когда Товстоногова не стало, об этой идее вспомнили, и позвали. Причем сразу было объявлено именно то название, которое Товстоногов ему предлагал.
Пока Чхеидзе и Лавров были у руля, всё было замечательно. Потом Чхеидзе почувствовал, что не очень доброжелательно его приняли в городе. С «Макбетом» (был хороший спектакль и хорошие режиссёрские решения замечательные) его, так сказать, проигнорировали. Не очень хорошо воспринимали, как чужака немножко… Он захотел вернуться домой, что в итоге и произошло. Когда Кирилла Лаврова не стало, Темур Нодарович был назначен худруком, сформировал программу, приглашал режиссеров для постановки, но вскоре понял, что это не его поле и уехал в тепло, в свое тепло...
Затем началась непонятная чехарда. Пришел Андрей Могучий. Это сложно, поскольку Могучий совершенно другой группы крови режиссер. Он большой изобретатель, фантазер и большой мастер метафор всевозможных, что театру БДТ было несвойственно, нужно было переучивать коллектив. На это ушло много времени, возникли студенты, экспериментальные проекты, то, сё… И былая атмосфера немножко растворилась, с моей точки зрения.
Но я уже не работаю. Негоже «оценивать» театр, когда ты уже за его пределами. Я еще служу там, но мои спектакли уже не идут».
С Варварой Владимировой в спектакле БДТ им. Товстоногова "Лето одного года". Фото: Стас Левшин
Лариса Луппиан уточнила: «А были у вас простои творческие, когда хотелось играть, а новых ролей не возникало?» – «Очень даже были. Ну, вот, в десятилетие правления Чхеидзе я сыграла у него всего два спектакля. Это были «Макбет» и «Дядюшкин сон». Но у меня за это время возник спектакль «Осенние скрипки» у Виктюка, который доставил мне огромное удовольствие. Виктюк очень интересный, с моей точки зрения, режиссер. Потом ряд киносъемок и поэтическая программа «Гори, гори, моя звезда». Было еще несколько других работ. Ну и, конечно, спектакль «Оскар и розовая дама», который я играла в Театре Ленсовета. Владислав Борисович Пази нашел эту пьесу в период моего «безролья», и я безмерно благодарна ему за приглашение».
А последний вопрос звучал так: «Алиса Брунова, считаете ли вы профессию артиста миссией? Это миссия или ремесло?»
Длительных рассуждений не последовало, поскольку ответ на этот вопрос явно был у актрисы в запасе – возможно, она пронесла эту мысль через весь свой богатый творческий путь:
«Хорошо, если есть ремесло. Ещё лучше, если есть профессия. А если есть и профессия, и миссия, то это вообще превосходно. Но мне кажется, не все это осознают. Во всяком случае, наше дело отличается колоссальным магнетизмом, ведь зрители зачем-то приходят в театр – за какой-то суммой эмоций, если можно так сказать, за какими-то выводами. Театр должен увести тебя куда-то, во что-то новое, дающее надежду. И если это происходит, то… миссия выполнена».
Полтора часа, заявленные в программе театральной гостиной, незаметно переросли в два. Вопросы не иссякали. И дело было не столько в содержании интервью (биография Алисы Фрейндлих многократно описана), сколько в самом факте. Летом минувшего года актриса в последний раз сыграла в спектакле БДТ. И хотя по-прежнему состоит в труппе, в нынешнем репертуаре она не участвует. Встречи со зрителями тоже стали редкостью.
Фактически для Театра им. Ленсовета и его худрука Ларисы Луппиан было сделано исключение, поскольку Театральная гостиная «Персона», которую Лариса Регинальдовна ведет в формате интервью с выдающимися петербургскими артистами, просто немыслима без Алисы Фрейндлих. Билеты были раскуплены за несколько минут в день объявления продаж, не хватало и приставных стульев.«Если я скажу, что волнуюсь отчаянно, это будет чистейшая правда, – начала свою «исповедь» Алиса Бруновна. – Конечно, я в надежных руках Ларисы, но... ступенька – проблема, сесть проблема, встать проблема, услышать проблема. И тем не менее в первый раз в жизни (хотя черт-те вот знает сколько мне уже лет) я со зрителем общаюсь глаза в глаза, что называется. Мы же с подмостков не видим зрительный зал. Рампа своим светом отсекает публику, мы вас только чувствуем. Но чувствуем!»
«Маленькая хитрость такая»
Вопросы для диалога построили по хронологии: от довоенного детства, блокады Ленинграда, театральной семьи до легендарных ролей, сыгранных в Театре Ленсовета, работы с Игорем Владимировым, переходе в БДТ к Георгию Товстоногову… А параллельно нельзя было не спросить о съемках у Тарковского, Рязанова, Хилькевича; нельзя было не поговорить о легендарных партнерах, о музыкальных спектаклях, о противоречивой природе театра; нельзя было упустить из виду и удивительную стойкость актрисы, и ее отношение к своим ролям и многое-многое другое.
Алиса Фрейндлих - Катарина в спектакле "Укрощение строптивой", 1973 г.
В какой-то момент Лариса Луппиан поделилась своим собственным наблюдением: «Никогда не забуду, когда вы играли в нашем театре, то никогда не стояли за кулисами, как я, а всегда бежали из своей гримуборной, а за вами бежали костюмеры или еще кто-то с чашкой, с расческой, а вы вот так – раз! – и выбегали на сцену».
Алиса Бруновна ответила: «Маленькая хитрость такая». – «Ну, расскажите, почему так», – попросила Луппиан. – «Не знаю. Не помню». – «Мне кажется, это вас подстегивало, подзаряжало». – «Да, наверное». – «Если вы помните, я всегда стояла за кулисами и смотрела, как вы играете. Вы мой кумир». – «А я думаю: что мне так мешало!» (В зале смех, аплодисменты.)
Но все же эти шутливые диалоги были потом, а началась встреча с разговора о детстве и первой любви к театру.
«Атмосфера театра в доме поддерживалась всё время, потому что папа актёр Бруно Артурович Фрейндлих уже работал в ТРАМе (это театр рабочей молодёжи). И мама там работала. Там они познакомились, там они и затеяли меня.
Потом тётушка моя, папина сестра, заканчивала консерваторию. А младшая папина сестра тоже была очень творчески одержимая: она всё что-то рисовала, рисовала, рисовала. У неё была такая изобразительная, так сказать, сторона дарования. И поэтому всё время мы музицировали.
В доме стоял рояль, мы делили большую комнату на несколько пеналов, чтобы у каждого было свой угол. Я забиралась под рояль и устраивала себе музыкальные вечера. Так что, это атмосфера, знакомая с детства. Этим нельзя было не заразиться.
А еще я очень увлекалась кукольным театром, вырезала фигурки из бумаги. И, начиная, с трех- четырехлетнего возраста меня стали брать на дипломные спектакли просто потому, что не с кем было оставить, ведь на дипломные работы ходила смотреть вся семья – и родители, и бабушка, и тёти… В итоге, я смотрела ни много ни мало «Евгения Онегина», видела, как Ленский падает и скатывается в оркестр. Любила «Корневильские колокола», а потом приходила во двор и всем распевала «Плыви мой чёлн по воле волн». Или опереточные куплеты «Смотрите здесь, смотрите там — Нравится ли это вам?» Это был мой коронный номер.
Так что, артисткой я была уже во дворе среди наших поленниц. И еще до войны опробовала эту прелесть – прелесть аплодисментов».
Алиса Фрейндлих с тетй Дагмарой (слева) и мамой Ксенией (справа)«Война началась, когда мне было шесть лет»
Встреча состоялась накануне важного для Санкт-Петербурга дня (18 января день прорыва блокады), Алиса Фрейндлих теперь уже одна из немногих свидетельниц той жуткой главы в истории человечества, и потому эта тема звучала особенно остро.
«Война началась, когда мне было шесть лет. Что это за возраст такой? Много или мало, кто его знает? Конечно, мало для того, чтобы понять степень бедствия, но достаточно, чтобы воспитать в себе какие-то качества, которые потом служили мне всю жизнь. Какое-то терпение, какую-то дисциплину, самоотречение, когда можно довольствоваться малым. Это всё есть то самое богатство житейское, которое очень-очень пригодилось впоследствии.
Война началась для всех очень тяжело. Но было еще летнее время, и все думали, что вот ещё немножечко и всё пройдет. Это ненадолго. И потому раздавали налево, направо какие-то продукты, которые у каждой хорошей хозяйки есть в запасе. А потом выяснилось, что это затяжной процесс, и началась зима очень суровая, безумно холодная, безумно голодная.
Я помню, как все меняли одежду и вещи для того, чтобы получить немного картошки или другой еды, хотя бы маленькую часть. В общем, бедствовали очень сильно и голодали очень сильно.
Моя бабушка была совершенно потрясающей хозяйкой, поэтому у неё в запасе всегда хранились какие-то специи. Целая полочка специй и приправ, которыми она подкармливала нас. Например, брался простой кипяточек, туда бросалась гвоздичка или щепотка лимонной кислоты с содой, получалась такая шипучка, что было для нас, детей, очень интересно. А хлеб выдавался по часам. Я помню этот совершенно заворожённый взгляд на часы, когда большая стрелка будет так, а маленькая – вот так, тогда бабушка откроет шкафчик и даст кусочек от дневной порции хлеба и что-то ещё.
Вот так мы выживали в первую зиму. Холодно было, конечно.
Бабушка была потрясающей. Она немка, и тетушки мои тоже немки. Все поженились еще до войны. Тетушка вышла замуж за грузина, вторая тетушка вышла за поляка. Папа женился на русской. Так что, в доме был интернационал. Но это до войны. А во время войны их выслали. Кто уехал в эвакуацию быстренько и миновал страшной участи, кто-то не уехал в эвакуацию, не успел (давалось всего 24 часа). Так мы остались без бабушки…
В школу я пошла, когда мне исполнилось восемь лет. Это была уже вторая зима. Почему зима? Потому что восемь мне исполнилось в декабре. А тогда брали школу с восьми лет, и маме вдруг отказались выдать карточку детскую <на питание>. Сказали: «Нет, пожалуйста, пусть пойдет в школу сначала». А на дворе январь. Ждать до сентября невыносимо. И мама договорилась, устроила меня в школу в январе. Я пришла в чужой класс. Незнакомые ребята… Всё чужое. И было так одиноко! Я помню это одиночество жуткое.
Ну и, конечно, всегда находится такая девочка (в моем случае это была Оля Купцова, рыженькая такая), которая подошла ко мне и сказала: «Ну, ты новенькая, тебе тяжело, я буду с тобой дружить». А мальчишки написали ругательные слова обо мне на доске во время перемены – проверяли, умею ли я читать. И я на потеху всем, значит (а тогда учились вместе мальчики и девочки) прочитала всё это безобразие. Они были «в восторге».
Так и учились мы пока была зима… Учились прямо в пальто, в рукавичках, в шапках... Бумаги не было, тетрадок не было. Были, конечно, учебники, но их берегли, а писали на полях старых газет. Это была наша единственная бумага. Но потом весной стало полегче.
Алиса Фрейндлих - четвертая справа во втором ряду
Тут уже некоторая лазейка в блокадном кольце образовалась, чуть-чуть прибавили хлеба, стало теплее. Все газоны в Александровском саду, на Исаакиевской площади и по всему городу были засажены огородом. Везде, везде была посажена морковка, картошка, свекла, капуста и мы, голодные дети, конечно, воровали немножко, но там ходил человек в ватнике и с ружьём. Не очень-то поворуешь».
«Театр в моей жизни вызревал с малолетства»
У Ницше есть фраза: «Искусство нам дано, чтобы не умереть от действительности». Похожая мысль у Пикассо: «Искусство – это ложь, которая помогает понять правду жизни». В блокаду значимость театрального искусства (пусть даже на уровне школьной самодеятельности) возрастала в разы, согревало человеческим теплом…
«Из школы нас запускали в госпиталь, – продолжает Алиса Бруновна. – Мы жили на Исаакиевской площади. И все здания по периметру Исаакиевской площади – «Англетер», «Астория», Институт растениеводства, а дальше театральный институт и другие были отданы под госпитали. Везде были раненые и нас, школьников водили туда – мы делали концерты.
Вот вы спрашивали: почему театр? Театр в моей жизни вызревал с малолетства. Вот эта дурочка тут торчит (показывает на фотографию) уже выделывает какие-то гримасы для двора. Это из окна сделана фотография.А потом в школе, когда девочек и мальчиков разделили, у нас появился драмкружок, руководила которым потрясающая актриса БДТ Мария Александровна Призван-Соколова. И помогал ей муж Павел Карлович Вейсбрем, замечательный режиссёр, сказочник. Он делал у нас детские спектакли.
Мы сами собирали декорации, сами варганили костюмы. Короче говоря, театр начался ещё в школе.
Кружок был интересный, потому что Мария Александровна выстроила его по законам студии. Мы делали этюды, у нас были сначала маленькие отрывочки, потом целые спектакли. Мальчиков приглашали из соседней школы. Иногда к нам приходили и курсанты, поскольку рядом с нашей школой было училище Дзержинского и Флотское училище. Матросики такие, симпатичные мальчишки. Но все же соседские школьники приходили чаще.
У меня был неплохой голос. Я когда еще в госпитале выступала, то многократно смотрела фильм «Два бойца». Специально посчитала даже: 42 раза! Он вышел в 1942 году. Боже, какой был восторг. Я мыла полы в нашей коммунальной квартире для того, чтобы заработать денежку на кино. Я пела «Шаланды полные кефали», пела «Тёмную ночь» со слезами. И… бегала смотреть.
Откуда взялась такая любовь к театру? В общем, от опыта, наверное, уже маленького, детского, но жизненного опыта».
«Системе Станиславского продолжаю следовать всю жизнь»В 1953 году накопленный опыт оценил выдающийся педагог Ленинградского театрального института Борис Зон.
«Почему я попала именно к нему? – говорит Алиса Фрейндлих. – Ну, так случилось, конечно, от того, что Борис Вульфович набирал курс в том году, когда я закончила школу. Это был 1953 год. О, господи, какая давность! (В зале смех.)
Я с Марией Александровной подготовила прозу, это был диалог двух дам из «Мертвых душ» (Дама просто приятная и Дама, приятная во всех отношениях), какие-то стишки и, конечно, я что-то очень-очень залихватское пела. Но вдруг оказалось, что в этой комиссии сидит педагог из ГИТИСа, который набирает на курс оперетты, и он сказал: «Мне эту девочку, пожалуйста».
Я бросилась чуть ли не в ноги к Борису Вульфовичу Зону и стала просить его: «Не отдавайте! Не отдавайте!» (В зале смех, аплодисменты.)
Так я осталась у него на курсе. Он действительно был замечательный педагог, у него такие ученики прекрасные! Эмма Попова, потрясающая актриса Театра Комиссаржевской, потом БДТ, Зинаида Шарко, Саша Белинский, Лев Абрамович Додин и многие-многие другие. Целый букет замечательных актёров и режиссёров.
Сам Борис Вульфович учился, стажировался у Станиславского и был, так сказать, абсолютным приверженцем, его системы. И нас учил именно по системе. Всё было как в лучших домах. Поэтому системе Станиславского продолжаю следовать всю жизнь.
То есть сейчас уже я никакой системе не следую. Я считаю, что надо, так сказать, вовремя ретироваться, потому что… инвалид на сцене… за это надо отдельно приплачивать (В зале смех.). Короче говоря, система Станиславского служила мне верой и правдой.
Всё, что было преподано, я пронесла с собой через всю жизнь – внимать, смотреть, запоминать и складывать в вещевой мешок за плечами. Всё пригодится, и всё когда-то будет оттуда исторгнуто».
Вообще к теме актерского мастерства и первоклассному владению профессией в этот вечер подступались не раз (еще бы – Фрейндлих!) и не хотелось отпускать актрису, словно нельзя было упустить шанс услышать из первых уст что-то очень важное, может быть, ключевое, «сакральное».
Георгий Товстоногов не любил фразу «секреты профессии» («Секретов у нас нет, есть только профессиональное отношение к делу», – подчеркивал он). Об этом говорит и Алиса Фрейндлих:
«Понимаете, когда человек очень усердно и долго думает над ролью, когда мысли уже зашкаливают, уверяю вас, из Вселенной обязательно поступит какой-то звонок, какая-то подсказка, которую мы и называем вдохновением или озарением. Но для этого нужно очень-очень и очень тщательно погружаться в тему. Ведь, по сути, всё уже было на свете, остается только лишь обнаружить это, «вычислить», разобраться, понять – словом, внимательно и настойчиво рассуждать на заданную тему. Совет, может быть, дилетантский, но решение обязательно приходит».
«Может играть старух и детей»В конце 1950-х журнал «Театральная жизнь» опубликовал короткую заметку с фотографией юной Алисы Фрейндлих, где говорилось о том, что талант этой артистки еще непременно расцветет новыми красками. Широкий драматический диапазон виделся невооруженным глазом, хотя начинала Алиса Фрейндлих с ролей травести, дебютировав в спектакле Театра Комиссаржевской в роли 14-летнего Гоги в постановке «Человек с портфелем» Файко. Сегодня об этом актриса говорит, не скрывая иронии:
Сцена из спектакля "Оскар и розовая дама". Фото: пресс-служба Театра им. Ленсовета«Не так давно моя дочь Варя искала какие-то данные и накопала характеристику моего выпускного листа, где было написано: «Острохарактерная актриса. Может играть старух и детей (в зале смех)», – что я, собственно говоря, всю жизнь и делаю.
Театр Комиссаржевской так и был в моей жизни обозначен – мальчишками и девчонками. И мне это нравилось. А потом впоследствии, когда Игорь Петрович <Владимиров> поставил два спектакля в Театре Комиссаржевской (особенно «Время любить» был очень популярный, песенку из него распевали повсюду), он что-то во мне разглядел и предложил перейти в Театр им. Ленсовета».
Известная актерская поговорка «Я в театре солдат» отразилась в биографии Алисы Фрейндлих во всей полноте. Руководить, возглавлять, режиссировать, управлять, председательствовать или, например, преподавать никогда не стремилась, но свою актерскую судьбу часто доверяла режиссерам, не загадывая, куда приведет этот путь.
В 1957 году по окончании Театрального института попала в Театр им. Комиссаржевской (тогда он еще назывался Ленинградский драматический театр, бывший Блокадный театр), поскольку главным режиссером назначили Владислава Андрушкевича.
«Владислав Андрушкевич был на нашем курсе вторым педагогом, – говорит Алиса Фрейндлих. – И когда его назначили главным режиссером Блокадного театра, он взял туда сразу несколько человек. Так мы этой стайкой к нему и пришли».
А четыре года спустя (1961) актриса перешла в Театр им. Ленсовета и снова по воле случая.
«Дело в том, что во время блокады я перенесла крупозное воспаление легких и чуть не померла, – продолжает Алиса Бруновна. – Ну, слава богу, меня вытянули каким-то образом. Но впоследствии у меня образовался туберкулёзный процесс. А я была очень занята в Театре Комиссаржевской со своими мальчишками и девчонками (16 ролей за 4 года. – «Т»), и мне пришлось срочно уехать в санаторий. Меня просто самым жестоким образом «вынули» из театра и отправили лечиться.
Сначала я была где-то здесь под Ленинградом – «Сосновый бор», потом Симеиз. И Игорь Петрович в это время принял театр. И так случилось, что я была в Симеизе, а он приехал в соседний Мисхор в санаторий «Актер». И пешком они с приятелями, молодыми актерами и режиссерами, делали до Симеиза такие пешие прогулки.
Он навестил меня и сказал: «Сейчас ты всё равно уже не в театре. Переходи к нам в Ленсовета. Я даже приготовил пьесу – «Первый встречный» Принцева, где для тебя есть роль».
Ну, в общем, я перешла туда. Принцева он поставил, но чуть позже, а начинали мы с «Пигмалиона».
«В каждой роли есть ребенок»После многочисленных хулиганов, мальчишек и девчонок получить роль Элизы Дулитл, которая из нелепой замухрышки превращается в даму великосветских манер, – одна из сложнейших задач для актрисы любого ранга. Поэтому к судьбоносной фразе из выпускного листа («Острохарактерная актриса. Играет старух и детей») Алиса Фрейндлих возвращалась за вечер еще не раз, словно и правда настал в жизни момент, когда хочется порассуждать, как в обозначенный диапазон уместилось великое множество самых разнообразных ролей, включая принцесс, королев, дам, дамочек, барышень и теток.
Конечно, острохарактерность спасала во все времена. Но многое зависело от личного отношения к роли:
«Игорь Петрович мне говорил: «В каждой роли, которую ты получаешь абсолютно вопреки послужному списку, есть ребёнок. Вот детское существо, озорство, непосредственность я и старался из тебя вытащить».
Он делал так в любом спектакле, в котором мне доводилось играть, и в «Пигмалионе» есть ребенок, и в Джульетте, и в «Укрощении строптивой»… Короче говоря, все роли, которые я играла в Театре Ленсовета, основывались на детской непосредственности героинь».
О «золотом веке» ленсоветовской сцены, когда коллективом руководил Игорь Владимиров, говорить можно бесконечно. У Ларисы Луппиан на этот счет было припасено множество вопросов (она и сама, выпускница курса Игоря Петровича, работает в труппе с 1974 года): «Алиса Бруновна, скажите, а как вы репетировали в те годы? Что в Театре Ленсовета было особенного?»
Алиса Фрейндлих ответила: «Ларис, мне уже скоро сто лет будет. Ты хочешь, чтобы я всё помнила?» Публика засмеялась. Героиня вечера продолжила: «К тому же, я играла тогда по 22 спектакля в месяц, включая «Малыша и Карлсона», что было очень тяжело, поэтому в стремительном потоке многие вещи просто отсеивались, не запомнились…»
С Анатолием Равиковичем в спектакле "Малыш и Карлсон", 1976 г. Фото: пресс-служба Театра им. Ленсовета.Но все же одной темы коснулись достаточно подробно – взлета музыкальных спектаклей тех лет.
«Всё началось с «Укрощения строптивой», когда Геннадий Гладков написал музыку для этого спектакля. Я, честно говоря, не помню в деталях, как это произошло. Кажется, Игорь Петрович увидел мультфильм «Бременские музыканты», был совершенно впечатлен музыкой, пригласил Гладкова, посадил его за рояль и сказал: «Вот, давай сиди сочиняй – не выйдешь из этой комнаты, пока не сочинишь».
Вот таким путём Гладкова усадили за рояль, и он сочинил «Укрощение строптивой» и дальше его не выпускали из рук, он долго сотрудничал с нашим театром.
Игорь Петрович был легкого склада человек и, я считаю, что он открыл путь мюзиклам в России, раньше Захарова. Иногда у него спрашивали, почему бы не взять готовый, скажем, западный мюзикл и не поставить у нас. Но он отвечал, что важна не калька с зарубежного произведения, а, так сказать, замес, которые рождается в сотрудничестве с российским музыкантом. Не любил «чужие сочинения», считал, что нужно сочинять свое. И вот тогда возникло «Укрощение строптивой», хотя это был еще не мюзикл, а просто музыкальный спектакль, и после него уже возникли «Дульсинея», «Левша», «Трубадур и его друзья»… А еще был у нас с Мишей Боярским замечательный спектакль-концерт «Люди и страсти». Звучало много музыки (опять же Гладков!). И эта дружба оказалась весьма плодотворной.
Игорь Петрович был очень музыкальный человек, хотя пел абсолютно фальшиво. За рояль садился, играл и учил всех несмотря на то, что не всегда попадал в ноты. Но он изнутри хорошо чувствовал музыку. И действительно давало первоклассный результат».
«Мы вас любим за всё»Говорили, конечно, и о знаменитых киноролях, и о переходе в 1983 году в БДТ к Товстоногову, и о нереализованных творческих планах (таковых не оказалось)…
«Лариса, ты уверена, что все это надо освещать столь подробно? – в какой-то момент спросила Алиса Фрейндлих. –Мы начали с пеленок и не закончим до утра». – «Конечно, ведь мы вас любим за всё, за все ваши роли и все ваши темы…» – «Я давно уже никто». – «Вы глыба, а не никто!» - «Скорее ископаемое».
Под занавес прозвучал вопрос: «Как развивался БДТ от Товстоногова по нынешний день. И что вы скажете о сегодняшнем БДТ?»
Алиса Бруновна задумалась: «Это вопрос, который тянет на диссертацию. Ну, если коротко… Товстоногов был нездоров в последние пару лет. Он приглашал Темура Чхеидзе поработать, поставить спектакль. Работа не состоялась, но когда Товстоногова не стало, об этой идее вспомнили, и позвали. Причем сразу было объявлено именно то название, которое Товстоногов ему предлагал.
Пока Чхеидзе и Лавров были у руля, всё было замечательно. Потом Чхеидзе почувствовал, что не очень доброжелательно его приняли в городе. С «Макбетом» (был хороший спектакль и хорошие режиссёрские решения замечательные) его, так сказать, проигнорировали. Не очень хорошо воспринимали, как чужака немножко… Он захотел вернуться домой, что в итоге и произошло. Когда Кирилла Лаврова не стало, Темур Нодарович был назначен худруком, сформировал программу, приглашал режиссеров для постановки, но вскоре понял, что это не его поле и уехал в тепло, в свое тепло...
Затем началась непонятная чехарда. Пришел Андрей Могучий. Это сложно, поскольку Могучий совершенно другой группы крови режиссер. Он большой изобретатель, фантазер и большой мастер метафор всевозможных, что театру БДТ было несвойственно, нужно было переучивать коллектив. На это ушло много времени, возникли студенты, экспериментальные проекты, то, сё… И былая атмосфера немножко растворилась, с моей точки зрения.
Но я уже не работаю. Негоже «оценивать» театр, когда ты уже за его пределами. Я еще служу там, но мои спектакли уже не идут».
С Варварой Владимировой в спектакле БДТ им. Товстоногова "Лето одного года". Фото: Стас ЛевшинЛариса Луппиан уточнила: «А были у вас простои творческие, когда хотелось играть, а новых ролей не возникало?» – «Очень даже были. Ну, вот, в десятилетие правления Чхеидзе я сыграла у него всего два спектакля. Это были «Макбет» и «Дядюшкин сон». Но у меня за это время возник спектакль «Осенние скрипки» у Виктюка, который доставил мне огромное удовольствие. Виктюк очень интересный, с моей точки зрения, режиссер. Потом ряд киносъемок и поэтическая программа «Гори, гори, моя звезда». Было еще несколько других работ. Ну и, конечно, спектакль «Оскар и розовая дама», который я играла в Театре Ленсовета. Владислав Борисович Пази нашел эту пьесу в период моего «безролья», и я безмерно благодарна ему за приглашение».
А последний вопрос звучал так: «Алиса Брунова, считаете ли вы профессию артиста миссией? Это миссия или ремесло?»
Длительных рассуждений не последовало, поскольку ответ на этот вопрос явно был у актрисы в запасе – возможно, она пронесла эту мысль через весь свой богатый творческий путь:
«Хорошо, если есть ремесло. Ещё лучше, если есть профессия. А если есть и профессия, и миссия, то это вообще превосходно. Но мне кажется, не все это осознают. Во всяком случае, наше дело отличается колоссальным магнетизмом, ведь зрители зачем-то приходят в театр – за какой-то суммой эмоций, если можно так сказать, за какими-то выводами. Театр должен увести тебя куда-то, во что-то новое, дающее надежду. И если это происходит, то… миссия выполнена».
