Под занавес года в Театре им. Вахтангова вышла книга, которая восполняет большой пробел в биографии Бориса Щукина. Дело в том, что имя народного артиста СССР сегодня по-прежнему на слуху (достаточно вспомнить, как минимум, Щукинский Театральный институт). Но что известно об актере? Каким он был человеком? И почему именно он в 1920-е – 1930-е годы считался одним из лучших артистов Москвы и первым артистом Вахтанговской труппы?
Об актерской природе Бориса Щукина современники часто говорили как о явлении неповторимом, не поддающемся описанию: остроумие и органика лежали в основе всего.
Леонид Шихматов, например, рассказывал, как еще будучи студентом Борис Щукин «показал церковного певчего, лениво поющего на клиросе “господи, помилуй”. Ему скучно, к тому же к нему привязалась муха. Не переставая петь, он отгоняет ее. Но муха неотвязно кружит вокруг него. Тогда, продолжая петь, он начинает ее ловить. Наконец муха поймана, он прислушивается к тому, как она жужжит в кулаке, затем, все так же не переставая петь, с наслаждением отрывает ей крылья и бросает, облегченно заканчивая “господи, помилуй”. Все это Щукин делал мастерски и с огромным юмором».
Или другой эпизод. Встреча городничего с Хлестаковым в спектакле «Ревизор» (1939 год). Хлестаков отчаянно просил: «Дайте, дайте мне взаймы!» – и в этот момент городничий (Щукин) молниеносным движением руки подносил Хлестакову заранее приготовленные бумажки.
«Щукин действовал, как талантливый фокусник-иллюзионист, – писал впоследствии Рубен Симонов. – Деньги из рук городничего переходили в руки Хлестакова незаметно, как у жулика, передающего украденное сообщнику. Городничий опытен в этих делах. Дать взятку не просто, это нужно сделать тонко, незаметно. По тому как ловко давал городничий деньги Хлестакову, становилось ясно, как и сам берет он, у которого в году именины бывают два раза: на Антона и на Онуфрия».
* * *
В книге собраны многочисленные свидетельства современников, много редких, неопубликованных прежде документов и фотографий из РГАЛИ и фондов Музея Театра им. Вахтангова. Редакции «Театрала» особенно приятно отметить, что автором столь масштабного исследования стал наш коллега и постоянный автор, доцент Высшей школы экономики Виктор Борзенко.
В издании судьба актера прослеживается подробно с самых первых лет интереса к театру, участия в любительских кружках подмосковной Каширы, поступления в Вахтанговскую студию и до последних лет жизни (без малого два десятилетия подряд Борис Щукин был связан с Театром им. Вахтангова, оставил значительный след и в кинематографе).
И всё же, почему именно Щукин?
Отечественное театроведение 1930-х – 1960-х годов тщательно отлакировало образ Щукина, а ранняя скоропостижная смерть добавила его биографии легендарности, укрепила репутацию «идейного художника», сердце которого не выдержало беспрерывной работы (примечательная деталь: Борис Васильевич умер во сне накануне премьеры «Ревизора» с книгой «Парадокс об актере» в руках).
Надо ли говорить, что центральное место в советских монографиях, статьях, научно-популярных книгах и брошюрах занимал все же не «Ревизор», а Ленин, сыгранный в спектакле Театра им. Вахтангова «Человек с ружьем» и в картинах Михаила Ромма «Ленин в октябре» (1937) и «Ленин в 1918 году» (1939)? В какой-то мере Борис Васильевич оказался заложником и этой роли, и последовавших правительственных наград, и, несомненно, того совершенно особого положения в пантеоне советских актеров, которое уготовила ему эпоха. Ленин в исполнении Щукина на несколько десятилетий стал для кинематографа каноническим, о чем не раз говорили современники (часто цитировали, например, мхатовца Ивана Москвина, который считал, что Щукин «сделался истинно народным артистом после непревзойденного создания образа великого Ленина»).
А какой был человек? Как уживался он со своим неординарным талантом? Как отдыхал? Как проявлялся в быту? Умел ли, скажем, сердиться? Как и чему радовался? О чем мечтал помимо, разумеется, скорейшей победы коммунизма, о которой вынужден был говорить с высоких трибун? Об этом из опубликованных материалов тех лет, увы, ничего не узнать.
Например, жена актера Татьяна Шухмина в одном из очерков отмечала, что «отличительной чертой Щукина была строгость к себе. От себя он требовал гораздо большего, чем от других. Ничего себе не прощал». И, чтобы подчеркнуть непохожесть Бориса Васильевича, приводит такой эпизод: «За двадцать лет работы в театре он ни разу не опоздал ни на репетицию, ни на спектакль», – факт сам по себе достойный восхищения. Грех случился лишь один раз – на праздниках и, конечно, от «переутомления большим количеством сыгранных спектаклей». Борис Васильевич «проспал и страшно торопился, чтобы успеть на утренний спектакль к первому звонку. Но опоздать ему все-таки не удалось, так как очень затянулась торжественная часть, и ему уже в гриме пришлось просидеть целый час до начала спектакля. Он был даже слегка расстроен, что не пришлось ему хоть раз в жизни испытать это непривычное и, вероятно, весьма острое ощущение».
Сегодня с высоты XXI века такой мемуарный стиль кажется не только отчасти наивным, но и не вполне объективным, что характерно, к сожалению, для выходивших в советское время многочисленных жизнеописаний артиста. Так, в частности, ни в одной из книг в списке основных дат жизни и творчества Щукина не говорилось ни о знакомстве с будущей женой, ни о свадьбе, ни о рождении сына, словно единственное предназначение Бориса Васильевича в жизни заключалось в прилежной учебе у Вахтангова с тем, чтобы впоследствии образцово сыграть Ленина. Отмечалось при этом, что в 1917 – 1918 годах он был на фронте, в 1918 году работал слесарем в депо, в 1919 – 1921 годах служил в Красной армии. Вехи, безусловно, значимые. Но ни слова – о семье, об утратах родных и близких, о поездках, о знакомстве с Качаловым, актере, которого Щукин боготворил, о работе с Вахтанговым и многом другом, что отразилось в его биографии, повлияло на роли, оставило отпечаток в судьбе.
* * *
Разумеется, любое свидетельство современников было идеологически выдержанным, диктовалось, как минимум, редакционно-издательскими требованиями. И потому столь важным было и для автора, и для Театра им. Вахтангова вновь перечитать документы, всмотреться в столь грандиозную личность.
Творческая биография Бориса Васильевича оказалась, увы, короткой – всего два десятилетия, начиная от года поступления в Вахтанговскую студию (1920) и завершая скоропостижной смертью в возрасте 45-ти лет (1939) в преддверии премьеры «Ревизора».
В этот срок уместились роли, многие из которых стали хрестоматийными: мастерство Щукина на протяжении долгих лет считалось эталонным воплощением вахтанговского стиля актерской игры (не даром училище получило его имя).
Тарталья в «Принцессе Турандот», Нордлинг в «Потопе», Барабошев в «Правде – хорошо…», Степан в гоголевской «Женитьбе», Иван Васильевич в «Зойкиной квартире», Суслов в «Виринее», Шапиро в «Заговоре чувств», Павел в «Барсуках», Полоний в «Гамлете», Ленин в «Человеке с ружьем», городничий в «Ревизоре» и, конечно, Егор Булычов в одноименном спектакле – столь разнообразные роли созданы одним человеком.
Мастерство перевоплощения Щукин вывел на превосходный уровень: инерции хватило на несколько поколений. Михаил Ульянов, например, никогда не видел работ Бориса Васильевича на сцене, но не раз ссылался на них в интервью. В своей биографической книге он пишет: «Великий Щукин, лучший вахтанговец, играл трагическую роль Егора Булычова и Тарталью! Это одна из отличительнейших особенностей вахтанговской школы, она ставит это во главу угла, хотя нельзя, конечно, сказать, чтобы актеры в других театрах не владели искусством перевоплощения. Но когда нам приходится бывать на гастролях за рубежом, то везде, абсолютно везде отмечают эту нашу особенность».
И, пожалуй, главная примета мастерства – сравнения внутри самой труппы. Планка, заданная Щукиным, была эталонной, прежде всего, для вахтанговцев.
Переиграть Бориса Васильевича (или хотя бы приблизиться к его сценической манере) – свидетельство особого таланта. Порой это становилось критерием, чертой биографии, сопровождало артиста на протяжении многих лет. Так, в частности, в 1939 году учащийся школы при Театре Вахтангова (училище появится позже) Николай Гриценко был занят в массовке «Ревизора». И, по свидетельству актрисы Галины Коноваловой, «уже с первых шагов обратил на себя внимание», хотя массовка размещалась «далеко на заднем плане». «Щукин репетировал блестяще, – писала она, но вдруг он прервал свои? монолог и, показывая на Колю Гриценко, сказал:
– Кто этот молодой человек? Он мне мешает. Нельзя ли его убрать?
В словах Щукина звучал свои? резон, потому что благодаря потрясающе смешным жестам Гриценко все внимание зрителей было обращено на дальний план, что напрочь отвлекало от городничего, как бы гениально он не играл».
И в то же время «далеко не все было гладко на его сценическом пути, и среди сыгранных им ролей есть много справедливо забытых», – отмечал театровед Павел Марков, знавший Щукина по ранним работам. Но при этом «его неудачи, когда он шел против своей актерской личности, всегда оказывались более явственными ему самому».
Эти и многочисленные другие подробности читатели найдут в книге, которая с первых дней нового года поступила в продажу.
Об актерской природе Бориса Щукина современники часто говорили как о явлении неповторимом, не поддающемся описанию: остроумие и органика лежали в основе всего. Леонид Шихматов, например, рассказывал, как еще будучи студентом Борис Щукин «показал церковного певчего, лениво поющего на клиросе “господи, помилуй”. Ему скучно, к тому же к нему привязалась муха. Не переставая петь, он отгоняет ее. Но муха неотвязно кружит вокруг него. Тогда, продолжая петь, он начинает ее ловить. Наконец муха поймана, он прислушивается к тому, как она жужжит в кулаке, затем, все так же не переставая петь, с наслаждением отрывает ей крылья и бросает, облегченно заканчивая “господи, помилуй”. Все это Щукин делал мастерски и с огромным юмором».Или другой эпизод. Встреча городничего с Хлестаковым в спектакле «Ревизор» (1939 год). Хлестаков отчаянно просил: «Дайте, дайте мне взаймы!» – и в этот момент городничий (Щукин) молниеносным движением руки подносил Хлестакову заранее приготовленные бумажки.
«Щукин действовал, как талантливый фокусник-иллюзионист, – писал впоследствии Рубен Симонов. – Деньги из рук городничего переходили в руки Хлестакова незаметно, как у жулика, передающего украденное сообщнику. Городничий опытен в этих делах. Дать взятку не просто, это нужно сделать тонко, незаметно. По тому как ловко давал городничий деньги Хлестакову, становилось ясно, как и сам берет он, у которого в году именины бывают два раза: на Антона и на Онуфрия».
* * *
В книге собраны многочисленные свидетельства современников, много редких, неопубликованных прежде документов и фотографий из РГАЛИ и фондов Музея Театра им. Вахтангова. Редакции «Театрала» особенно приятно отметить, что автором столь масштабного исследования стал наш коллега и постоянный автор, доцент Высшей школы экономики Виктор Борзенко.
В издании судьба актера прослеживается подробно с самых первых лет интереса к театру, участия в любительских кружках подмосковной Каширы, поступления в Вахтанговскую студию и до последних лет жизни (без малого два десятилетия подряд Борис Щукин был связан с Театром им. Вахтангова, оставил значительный след и в кинематографе).
И всё же, почему именно Щукин?
Отечественное театроведение 1930-х – 1960-х годов тщательно отлакировало образ Щукина, а ранняя скоропостижная смерть добавила его биографии легендарности, укрепила репутацию «идейного художника», сердце которого не выдержало беспрерывной работы (примечательная деталь: Борис Васильевич умер во сне накануне премьеры «Ревизора» с книгой «Парадокс об актере» в руках).
Надо ли говорить, что центральное место в советских монографиях, статьях, научно-популярных книгах и брошюрах занимал все же не «Ревизор», а Ленин, сыгранный в спектакле Театра им. Вахтангова «Человек с ружьем» и в картинах Михаила Ромма «Ленин в октябре» (1937) и «Ленин в 1918 году» (1939)? В какой-то мере Борис Васильевич оказался заложником и этой роли, и последовавших правительственных наград, и, несомненно, того совершенно особого положения в пантеоне советских актеров, которое уготовила ему эпоха. Ленин в исполнении Щукина на несколько десятилетий стал для кинематографа каноническим, о чем не раз говорили современники (часто цитировали, например, мхатовца Ивана Москвина, который считал, что Щукин «сделался истинно народным артистом после непревзойденного создания образа великого Ленина»).
А какой был человек? Как уживался он со своим неординарным талантом? Как отдыхал? Как проявлялся в быту? Умел ли, скажем, сердиться? Как и чему радовался? О чем мечтал помимо, разумеется, скорейшей победы коммунизма, о которой вынужден был говорить с высоких трибун? Об этом из опубликованных материалов тех лет, увы, ничего не узнать.Например, жена актера Татьяна Шухмина в одном из очерков отмечала, что «отличительной чертой Щукина была строгость к себе. От себя он требовал гораздо большего, чем от других. Ничего себе не прощал». И, чтобы подчеркнуть непохожесть Бориса Васильевича, приводит такой эпизод: «За двадцать лет работы в театре он ни разу не опоздал ни на репетицию, ни на спектакль», – факт сам по себе достойный восхищения. Грех случился лишь один раз – на праздниках и, конечно, от «переутомления большим количеством сыгранных спектаклей». Борис Васильевич «проспал и страшно торопился, чтобы успеть на утренний спектакль к первому звонку. Но опоздать ему все-таки не удалось, так как очень затянулась торжественная часть, и ему уже в гриме пришлось просидеть целый час до начала спектакля. Он был даже слегка расстроен, что не пришлось ему хоть раз в жизни испытать это непривычное и, вероятно, весьма острое ощущение».
Сегодня с высоты XXI века такой мемуарный стиль кажется не только отчасти наивным, но и не вполне объективным, что характерно, к сожалению, для выходивших в советское время многочисленных жизнеописаний артиста. Так, в частности, ни в одной из книг в списке основных дат жизни и творчества Щукина не говорилось ни о знакомстве с будущей женой, ни о свадьбе, ни о рождении сына, словно единственное предназначение Бориса Васильевича в жизни заключалось в прилежной учебе у Вахтангова с тем, чтобы впоследствии образцово сыграть Ленина. Отмечалось при этом, что в 1917 – 1918 годах он был на фронте, в 1918 году работал слесарем в депо, в 1919 – 1921 годах служил в Красной армии. Вехи, безусловно, значимые. Но ни слова – о семье, об утратах родных и близких, о поездках, о знакомстве с Качаловым, актере, которого Щукин боготворил, о работе с Вахтанговым и многом другом, что отразилось в его биографии, повлияло на роли, оставило отпечаток в судьбе.
* * *
Разумеется, любое свидетельство современников было идеологически выдержанным, диктовалось, как минимум, редакционно-издательскими требованиями. И потому столь важным было и для автора, и для Театра им. Вахтангова вновь перечитать документы, всмотреться в столь грандиозную личность.
Творческая биография Бориса Васильевича оказалась, увы, короткой – всего два десятилетия, начиная от года поступления в Вахтанговскую студию (1920) и завершая скоропостижной смертью в возрасте 45-ти лет (1939) в преддверии премьеры «Ревизора».
В этот срок уместились роли, многие из которых стали хрестоматийными: мастерство Щукина на протяжении долгих лет считалось эталонным воплощением вахтанговского стиля актерской игры (не даром училище получило его имя).
Тарталья в «Принцессе Турандот», Нордлинг в «Потопе», Барабошев в «Правде – хорошо…», Степан в гоголевской «Женитьбе», Иван Васильевич в «Зойкиной квартире», Суслов в «Виринее», Шапиро в «Заговоре чувств», Павел в «Барсуках», Полоний в «Гамлете», Ленин в «Человеке с ружьем», городничий в «Ревизоре» и, конечно, Егор Булычов в одноименном спектакле – столь разнообразные роли созданы одним человеком.
Мастерство перевоплощения Щукин вывел на превосходный уровень: инерции хватило на несколько поколений. Михаил Ульянов, например, никогда не видел работ Бориса Васильевича на сцене, но не раз ссылался на них в интервью. В своей биографической книге он пишет: «Великий Щукин, лучший вахтанговец, играл трагическую роль Егора Булычова и Тарталью! Это одна из отличительнейших особенностей вахтанговской школы, она ставит это во главу угла, хотя нельзя, конечно, сказать, чтобы актеры в других театрах не владели искусством перевоплощения. Но когда нам приходится бывать на гастролях за рубежом, то везде, абсолютно везде отмечают эту нашу особенность».
И, пожалуй, главная примета мастерства – сравнения внутри самой труппы. Планка, заданная Щукиным, была эталонной, прежде всего, для вахтанговцев.
Переиграть Бориса Васильевича (или хотя бы приблизиться к его сценической манере) – свидетельство особого таланта. Порой это становилось критерием, чертой биографии, сопровождало артиста на протяжении многих лет. Так, в частности, в 1939 году учащийся школы при Театре Вахтангова (училище появится позже) Николай Гриценко был занят в массовке «Ревизора». И, по свидетельству актрисы Галины Коноваловой, «уже с первых шагов обратил на себя внимание», хотя массовка размещалась «далеко на заднем плане». «Щукин репетировал блестяще, – писала она, но вдруг он прервал свои? монолог и, показывая на Колю Гриценко, сказал:
– Кто этот молодой человек? Он мне мешает. Нельзя ли его убрать?
В словах Щукина звучал свои? резон, потому что благодаря потрясающе смешным жестам Гриценко все внимание зрителей было обращено на дальний план, что напрочь отвлекало от городничего, как бы гениально он не играл».
И в то же время «далеко не все было гладко на его сценическом пути, и среди сыгранных им ролей есть много справедливо забытых», – отмечал театровед Павел Марков, знавший Щукина по ранним работам. Но при этом «его неудачи, когда он шел против своей актерской личности, всегда оказывались более явственными ему самому».
Эти и многочисленные другие подробности читатели найдут в книге, которая с первых дней нового года поступила в продажу.
