Мы встретились с художественным руководителем «Ленкома» в легендарном кабинете Марка Захарова: «Кабинет Марка Анатольевича, как я и обещал, всегда будет открыт. Здесь мы будем проводить читки и встречи, поэтому и с вами встречаемся тоже здесь», – сказал Владимир Панков, когда ради интервью «Театралу» ненадолго отвлекся от подготовки «Репетиции оркестра», своего первого спектакля в этом театре.
– Владимир Николаевич, в пресс-релизе к спектаклю сказано, что он основан на сценарии картины Федерико Феллини и творческой биографии Марка Захарова. Насколько это будет близко к фильму?
– По мотивам. Вообще постановка спектакля «Репетиция оркестра» даже более важна для внутренней истории «Ленкома». Я сегодня говорил об этом и на репетиции. Это, как сейчас модно говорить, некий чек-ап. Как мы раз в год должны идти к врачу и делать проверку состояния здоровья, так и эта постановка – обязательный этап, мы должны настроиться друг на друга, чтобы гармонично работать вместе. Это в большей степени настройка друг на друга.
А то, что Марк Анатольевич очень любил творчество Феллини я очень хорошо чувствую и об этом мне многие рассказывали. Поэтому я понял, что здесь именно с этого надо начинать.
Допустим, Лескова «Скоморох Памфолон» я никогда бы не начал репетировать в «Ленкоме». Этот автор прекрасен на Поварской в ЦДР. У каждого пространства есть свое звучание, своя энергия. Свой ангел, который направляет. Поэтому, с одной стороны, мы должны дальше развивать театр, чтоб он не становился музеем. Но основываясь на прошлом. И это очень важная составляющая. Поэтому с чего начать? С настройки!
Есть же разные пути развития, разный опыт других моих коллег, которые приходят в тот или иной театр. Можно обнулить историю и делать что-то новое – это один путь. Радикальный и болезненный, я бы сказал. Но зачем тогда идти в театр с историей? Если делать что-то новое, надо создавать это на свободном пространстве. Это второй путь – строить свой театр совсем отдельно. Третий путь, который для меня, в принципе, самый важный – это сохранение традиции и её развитие. Всё это я понимаю, благодаря моему прошлому опыту и моим учителям, которые жили в деревне и исполняли традиционную русскую музыку. Это мне очень помогает, удерживая от «резких движений». И для нас сейчас – для театра «Ленком» – важно найти баланс между прошлым и будущим.
– В основе предстоящей премьеры всё же Феллини или сценарий, написанный в связи с историей театра?
– Нет, в основе лежит сценарий Феллини, вдохновляясь которым, мы и создаём свою инсценировку. Ведь всё это отчасти похоже на сотворение мира… и на театр, где дирижёр – это тот же режиссёр, а музыкант – тот же артист.
– В спектакле участвуют 80 артистов и 20 симфонических музыкантов. Это оркестр театра или вы специально приглашали в проект музыкантов?
– В театре есть оркестр, это группа «Аракс» и ещё несколько музыкантов, но чтобы все-таки получилось звучание оркестра, мы, конечно, «добирали» музыкантов.
– Кто будет в роли Дирижёра?
– Ну, тут у нас три состава: Дмитрий Анатольевич Певцов, Андрей Алексеевич Соколов и Игорь Витальевич Миркурбанов.
– Такие разные типажи! То есть спектакль надо будет смотреть в трех вариантах?
– За это мы и любим театр!
– Остальные актёры тоже будут в очередь играть свои роли?
– Нет, только у нескольких народных артистов в силу их занятости есть состав.
– А Александр Викторович Збруев примет участие?
– Да, я очень надеюсь, и Александр Викторович очень хочет. Мы с ним недавно разговаривали по телефону. Он сказал: «Я уже весь текст выучил!»
– У него, наверное, роль Переписчика нот?
– Ну, конечно. В состав с Александром Сириным. Вообще, если вы посмотрите сценарий, то увидите, как сильно перекликается он с историей театра, как много аллюзий! Помните в фильме, Переписчик нот говорит: «Когда-то здесь была такая публика! Здесь могилы трёх пап, сюда приходили министры, они сюда приходили и рукоплескали. Это старая капелла, которую видела столько всего…»? Мне просто даже нечего тут добавить! Когда ты просто читаешь этот текст в «Ленкоме», то даже воздух начинает вибрировать, откликаясь его прошлым, его историей.
Когда у Феллини брали интервью перед выходом «Репетиции оркестра», он рассказывал про что, как и почему он снимал. И каким образом он выбирал того или иного артиста, почему снимал это именно на телевидении. И тут опять пересечение с Марком Анатольевичем, потому что он делал свои легендарные фильмы именно на телевидении!
– Когда смотришь этот фильм Феллини, то невозможно понять, это музыканты или все-таки актёры, играющие музыкантов?
– Да, здесь как раз тоже очень интересно будет, поскольку мне важно, чтобы были и музыканты, и артисты. И то какой диалог возникает между музыкантами и артистами. И при этом артисты всё время все находятся в диалоге со своим музыкальным инструментом. И это же определенные типажи! Этот, конечно, фагот, а тот – гобой, а это, конечно же, арфа… У нас эту роль играет Александра Марковна Захарова.
– Как вы интерпретируете бунт оркестрантов против дирижёра?
– Товстоногов сказал грандиозную фразу о том, что никто в театре не отменял добровольного диктата. И действительно – репетиция есть репетиция. В театре необходима «гигиена взаимоотношений». К чему приведёт анархия – к разрухе? Вот об этом и Феллини, кстати, говорил в интервью, что любая крайность ведёт к погибели. И поэтому оркестру, все равно нужен поводырь… В театре – точно так же.
Театр – это маленькая модель общества. Что такое деревня или город? Это тоже театр, это одна и та же субстанция. И насколько у нас хватит ума, чувства такта, меры и так далее, чтобы этот оркестр звучал единым целым, где все подчиняются одному взмаху палочки. Там же грандиозный текст, почитайте сценарий! А лучше приходите на спектакль – услышите!
– Как вам удаётся совладать с таким огромным коллективом в этой работе? Не мешают ли прежние конфликты в театре, не возникают ли новые?
– Мне важен человек, человеческие взаимоотношения – самое важное. А как по-другому? Я вам могу сказать, что происходит в «Ленкоме» на сегодня: все с таким азартом репетируют! Может быть, я идеализирую, но я не вижу какого-то отторжения... Мы все соскучились по работе и нам есть что сказать друг другу. Все общаются, договариваются. «А давай вот эту реплику ты мне скажешь так, а я – отвечу так, а ты меня здесь подхвати...» Когда артисты договариваются друг с другом – это так ценно!
– Вы всех заводите своей увлеченностью?
– Не знаю, моя ли это заслуга. Я считаю, что сейчас рано ещё говорить. Понимаете, мы только встали на этот канат. И как канатоходцы пытаемся удержать баланс и двигаться по нему. Потому что театр – это же не про конфликты. Конечно, все бывает, но где эта грань, за которую ты не заходишь? Это как в джазе. Один выходит на соло, весь оркестр его пропускает, ему вторит, потом другой выходит на соло, подхватывает… Это уважение друг к другу, когда каждый работает на другого человека, а не на себя. Можешь ли ты совладать со своим эго и со своим самомнением? Мы учимся этому всю жизнь. Один из грехов – это гордыня. И самое сложное – совладать со своей гордыней.
Здесь настолько все пропитано историей этого театра, что я все время ловлю себя на мысли или кто-то мне говорит: «А вот Марк Анатольевич так бы сказал…», «А вот Марк Анатольевич так бы сделал...» У меня тоже есть своё эго. Тоже есть своё понимание театра и куда он должен идти. Но если ты пришёл в театр со своей историей, надо к этому относиться с уважением. И я поблагодарил за это Всевышнего. Он мне даёт возможность с какими-то вещами научиться смиряться. И дай Бог, внимательно к этому относиться. Но я бы не хотел, чтобы это расценивали, как слабость.
– А как осознанную позицию?
– Это – баланс. Где добровольный диктат, а где возможность компромисса. C одной стороны жёсткость, а с другой стороны азарт и безумная ирония. Театр – это же такое хулиганское дело, и без иронии тут – никуда! Мы то смеёмся на репетиции, то плачем, то хулиганим. Есть простор для импровизации. А когда что-то хорошее в импровизации возникает, то это можно закрепить.
– Если возникают удачные импровизационные моменты, вы их потом «цементируете» или оставляете некий зазор?
– Цементировать надо акценты. Про что. А люфты всегда должны быть, потому что вода должна быть проточной. И я люблю спектакли, когда в них каждый раз что-то новое возникает, не разрушая главного. Не тотальная свобода: что хочу, то и делаю. Смысловые акценты, две точки цементируются, а вот путь от точки к точке, это и есть твоя свобода.
– В спектакле будет музыка Нино Рота?
– И Нино Рота, и других композиторов. Как у меня всегда, если вы посмотрите саундрамовские спектакли, где-то есть заглавная тема, которая потом видоизменяется, на импровизациях возникает новая ткань.
– Мне кажется, спектакли по сценариям фильмов – это сейчас тренд…
– Я не знаю тренд это или нет. Я на эту тему никогда не думал. Выбор того или иного материала зависит: а) от артистов, б) от темы. Если есть у тебя Гамлет, ставь «Гамлета». Нет у тебя Гамлета – не ставь.
– Вы говорили, что у вас в планах четыре работы. Это – первая, а потом?
– Сначала «Репетиция оркестра», потом «Золотой теленок». А на следующий сезон я объявлю отдельно.
– «Золотой теленок» – тоже будет музыкальный спектакль?
– Конечно! Музыка объединяет людей. Это же прекрасно, когда мы можем объединять.
– Да, не случайно самые знаковые спектакли «Ленкома» были музыкальными.
– Марк Анатольевич всегда искал этот синтез, создал свой музыкальный театр. Более того, я вам скажу, даже Боб Фосс, казалось бы, великий режиссёр мюзиклов, все время воевал с продюсерами и говорил: «Я не хочу ставить ваш мюзикл. Я занимаюсь своим авторским музыкальным театром».
– Насколько вам помогает сама атмосфера театра? Чувствуете незримое присутствие Захарова в этом пространстве?
– Его слово «интуиция», мне кажется, самое важное слово. Он говорил: «Это интуитивно нужно сделать». Не все подвластно логике, математике или какой-то конкретике. Бывает, когда абсолютно, казалось бы, ничего не предвещает, а возникает целый мир. И, конечно, это в первую очередь благодаря индивидуальности артистов. Индивидуальность их природы, кроме твоих амбиций, кроме твоих идей и замыслов. Все делается для артиста, потому что этот музыкальный инструмент потом начинает всё транслировать в зал.
– А бывает, что актёр может транслировать больше, чем он сам осознает?
– Так этому же мы учимся всю жизнь! Почему мы служим в театре, а не просто работаем. Слово «служим» – это ведь как служить в храме. Я не боюсь этого сравнения. Храм и театр – близки. Кто-то сказал: «Театр – это путь в Царство Небесное. Только это чёрный вход туда». Да, мы грешники, но именно служить надо. Это – «на вырост». И тогда каждый артист растёт. И очень важный момент – ансамбль. Сегодня ты играешь главную роль, завтра ты находишься в ансамбле. И этот момент смирения очень важен. Потому что потом начинают другие играть те или иные роли, а потом опять тебе дают что-то «на вырост».
Но как в церковной службе есть каноны, так, можно сказать, в театре режиссёр как бы создает каждому спектаклю свой канон. По сути, что такое театр? Из чего он родился?
– Из религиозных обрядов?
– Конечно, а что такое обряд? Если говорить простым языком? Это праздник. Поэтому и театр – это праздник. Бывает грустный праздник. Похороны – это ведь тоже праздник…
– По поводу похорон и праздника, сразу вспоминаются истории про Параджанова…
– Очень люблю Параджанова! В разных традициях присутствуют свои обряды... У нас в традиции заложен плач, допустим, а в какой-то африканской стране, наоборот, они пляшут для того, чтобы человека проводить весело.... Такой вот обряд. А что такое саундрама? Это жонглирование жанрами. Она вбирает в себя всё.
– У вас прямо мистериальный подход!
– В принципе в каждом, даже в развлекательном театре, все равно должна быть своя мистерия внутри.
– В интервью, которое вы давали в связи с приходом в «Ленком», вы сказали про постановку Данте, как направление, в котором нужно двигаться театру…
– Ну, дай Бог, если мы придём к этому...
– Это была не шутка?
– Что значит шутка? Мне не до шуток. В ЦДР мы проделали этот путь, прошли от современной драматургии и практически дошли до обрядового театра, когда Лескова поставили.
Нужно пройти определённый путь, чтобы артист наигрался в разных жанрах, чтобы потом можно было отказаться от прямого игрового театра, и в «Ленкоме» тоже нужно пройти через разные жанровые истории, только тогда мы сможем прийти к Данте, к сложному поэтическому тексту... Как ты будешь ставить Данте, Софокла или Еврипида, если до конца ещё не налажен диалог? Нужно что? Настроить инструменты для того, чтобы сыграть произведение. Так же и нам необходимо настроиться друг на друга, чтобы в какой-то момент приступать, например, к обрядовому театру.
– То есть, сейчас ваша главная задача как художественного руководителя и режиссера настроить инструмент театра?
– Да! А вы, когда подходили к «Ленкому», не обратили внимание, на какой музыкальный инструмент он похож?
– На орган?
– Именно! А это самый сложнейший музыкальный инструмент. И в обслуживании, и в освоении, в игре на нем. Вот вам, пожалуйста, театр – и есть музыкальный инструмент. У меня всегда возникает такой образ. И если ты его не настроишь, ты не сможешь сыграть ту или иную мелодию или произведение. Какое бы вы название ни взяли, оно будет звучать фальшиво...
– Здесь вы работаете исключительно с коллективом «Ленкома». Не привлекая своих людей из ЦДР?
– Я не очень понимаю – свои, не свои. Я как сказал на сборе труппы, так это и есть. «Ленком» остаётся «Ленкомом», ЦДР остаётся ЦДРом. Но «Ленком» – такие же свои. За это время они стали своими. Я не делю на свой-чужой. Но нельзя смешивать деревню с деревней. Потому что там установились свои традиции. Здесь – другие и своя история. Нельзя ее обнулять, и нельзя смешивать разные истории, разные стихии.
– То есть вы не планируете никаких коллабораций и объединений?
– Точечно, может быть. Если у меня нужного артиста не окажется.
– А музыканты?
– У музыкантов, воспитанных саундрамой есть очень редкое качество, они прекрасно импровизируют... Так что это как раз возможно. Но опять же, если ты всех займешь здесь, ты потом репертуар не сможешь составить одновременно.
– По времени, как вы себя распределяете?
– В ЦДР за эти годы уже возникло целое поколение молодых артистов и интересных режиссёров. Это мои ученики, мои выпускники с кафедры саунд-драмы ГИТИСа – это целое поколение артистов, которые интересуются таким вот странным авторским музыкальным театром, которые свою саундраму ставят. И это такая вот должна быть целая институция. В этом есть своя логика. Как когда из школы-студии рождается целый театр. Так что там у меня хороший тыл, там ребята прямо молодцы. Мне такая поддержка, потому что я сейчас на 99% нахожусь в «Ленкоме», и мне надо очень многое здесь сделать.
– Какие перспективы у ваших студентов в плане последующей работы с вами?
– Те выпускники, которые хорошо заявили о себе, они могут попробовать себя в ЦДР. Ведь в процессе учебы они должны понять – нужен им театр или не нужен. Я своим студентам часто говорю: «У вас такое счастливое время, у вас есть четыре года подумать, будете вы этой профессией заниматься или нет». Потому что если курс 20 или 30 человек, то все равно в итоге остаются в профессии, максимум, 2-3 человека, которые состоятся как артисты. Это в лучшем случае. Вспомните историю театра и посмотрите, кто в итоге состоялся. Из выпуска Гончарова или Захарова? Ну, «штучные люди»! А остальные где? Рассеялись…
– Ваши выпускники – артисты музыкального театра?
– Нет, артисты драмы и кино. Артист саундрамы может работать и в драматическом театре, и в музыкальном театре, и в мюзиклах. Зачем же мы будем ограничивать? Раньше писали: артист эстрады. И это было как клеймо. В саундраме, в самом названии, заложен вот этот стык – и музыка, и драма. И это артист будущего, я думаю. Как музыкант-мультинструменталист. В этом смысл! Зачем же его ограничивать каким-то ярлыком? Когда был факультет эстрады, студенты даже стыдились этого названия. Хотя были потрясающие студенты, которые сейчас во многих театрах работают, и они заканчивали именно факультет эстрады, но когда их спрашивали: «На каком вы факультете?» Они чаще просто говорили: ГИТИС и называли мастера, допустим, Гаркалин. А название факультета не произносили. Я не хочу обижать эстраду, особенно историческую эстраду, она великолепная. Я имею в виду времена Утесова, когда была эстрада, а сейчас я не знаю…Сегодняшняя эстрада – это некий шоу-бизнес. Я два года бился, чтобы переименовать факультет, потому что эстрада отчасти себя дискредитировала. Теперь есть факультет новых направлений сценических искусств, кафедра саундрамы, где мы как раз занимаемся синтезом. В основе наша драматическая школа, которая потом развивается в музыкальность. Они и учатся играть на музыкальных инструментах, и ориентироваться в разных музыкальных стилистиках, эпохах и так далее.
– Владимир Николаевич, в пресс-релизе к спектаклю сказано, что он основан на сценарии картины Федерико Феллини и творческой биографии Марка Захарова. Насколько это будет близко к фильму?
– По мотивам. Вообще постановка спектакля «Репетиция оркестра» даже более важна для внутренней истории «Ленкома». Я сегодня говорил об этом и на репетиции. Это, как сейчас модно говорить, некий чек-ап. Как мы раз в год должны идти к врачу и делать проверку состояния здоровья, так и эта постановка – обязательный этап, мы должны настроиться друг на друга, чтобы гармонично работать вместе. Это в большей степени настройка друг на друга.
А то, что Марк Анатольевич очень любил творчество Феллини я очень хорошо чувствую и об этом мне многие рассказывали. Поэтому я понял, что здесь именно с этого надо начинать.
Допустим, Лескова «Скоморох Памфолон» я никогда бы не начал репетировать в «Ленкоме». Этот автор прекрасен на Поварской в ЦДР. У каждого пространства есть свое звучание, своя энергия. Свой ангел, который направляет. Поэтому, с одной стороны, мы должны дальше развивать театр, чтоб он не становился музеем. Но основываясь на прошлом. И это очень важная составляющая. Поэтому с чего начать? С настройки!
Есть же разные пути развития, разный опыт других моих коллег, которые приходят в тот или иной театр. Можно обнулить историю и делать что-то новое – это один путь. Радикальный и болезненный, я бы сказал. Но зачем тогда идти в театр с историей? Если делать что-то новое, надо создавать это на свободном пространстве. Это второй путь – строить свой театр совсем отдельно. Третий путь, который для меня, в принципе, самый важный – это сохранение традиции и её развитие. Всё это я понимаю, благодаря моему прошлому опыту и моим учителям, которые жили в деревне и исполняли традиционную русскую музыку. Это мне очень помогает, удерживая от «резких движений». И для нас сейчас – для театра «Ленком» – важно найти баланс между прошлым и будущим.
– В основе предстоящей премьеры всё же Феллини или сценарий, написанный в связи с историей театра?
– Нет, в основе лежит сценарий Феллини, вдохновляясь которым, мы и создаём свою инсценировку. Ведь всё это отчасти похоже на сотворение мира… и на театр, где дирижёр – это тот же режиссёр, а музыкант – тот же артист.
– В спектакле участвуют 80 артистов и 20 симфонических музыкантов. Это оркестр театра или вы специально приглашали в проект музыкантов?
– В театре есть оркестр, это группа «Аракс» и ещё несколько музыкантов, но чтобы все-таки получилось звучание оркестра, мы, конечно, «добирали» музыкантов.
– Кто будет в роли Дирижёра?
– Ну, тут у нас три состава: Дмитрий Анатольевич Певцов, Андрей Алексеевич Соколов и Игорь Витальевич Миркурбанов.
– Такие разные типажи! То есть спектакль надо будет смотреть в трех вариантах?
– За это мы и любим театр!
– Остальные актёры тоже будут в очередь играть свои роли?
– Нет, только у нескольких народных артистов в силу их занятости есть состав.
– А Александр Викторович Збруев примет участие?
– Да, я очень надеюсь, и Александр Викторович очень хочет. Мы с ним недавно разговаривали по телефону. Он сказал: «Я уже весь текст выучил!»
– У него, наверное, роль Переписчика нот?
– Ну, конечно. В состав с Александром Сириным. Вообще, если вы посмотрите сценарий, то увидите, как сильно перекликается он с историей театра, как много аллюзий! Помните в фильме, Переписчик нот говорит: «Когда-то здесь была такая публика! Здесь могилы трёх пап, сюда приходили министры, они сюда приходили и рукоплескали. Это старая капелла, которую видела столько всего…»? Мне просто даже нечего тут добавить! Когда ты просто читаешь этот текст в «Ленкоме», то даже воздух начинает вибрировать, откликаясь его прошлым, его историей.
Когда у Феллини брали интервью перед выходом «Репетиции оркестра», он рассказывал про что, как и почему он снимал. И каким образом он выбирал того или иного артиста, почему снимал это именно на телевидении. И тут опять пересечение с Марком Анатольевичем, потому что он делал свои легендарные фильмы именно на телевидении!
– Когда смотришь этот фильм Феллини, то невозможно понять, это музыканты или все-таки актёры, играющие музыкантов?
– Да, здесь как раз тоже очень интересно будет, поскольку мне важно, чтобы были и музыканты, и артисты. И то какой диалог возникает между музыкантами и артистами. И при этом артисты всё время все находятся в диалоге со своим музыкальным инструментом. И это же определенные типажи! Этот, конечно, фагот, а тот – гобой, а это, конечно же, арфа… У нас эту роль играет Александра Марковна Захарова.
– Как вы интерпретируете бунт оркестрантов против дирижёра?
– Товстоногов сказал грандиозную фразу о том, что никто в театре не отменял добровольного диктата. И действительно – репетиция есть репетиция. В театре необходима «гигиена взаимоотношений». К чему приведёт анархия – к разрухе? Вот об этом и Феллини, кстати, говорил в интервью, что любая крайность ведёт к погибели. И поэтому оркестру, все равно нужен поводырь… В театре – точно так же.
Театр – это маленькая модель общества. Что такое деревня или город? Это тоже театр, это одна и та же субстанция. И насколько у нас хватит ума, чувства такта, меры и так далее, чтобы этот оркестр звучал единым целым, где все подчиняются одному взмаху палочки. Там же грандиозный текст, почитайте сценарий! А лучше приходите на спектакль – услышите!
– Как вам удаётся совладать с таким огромным коллективом в этой работе? Не мешают ли прежние конфликты в театре, не возникают ли новые?
– Мне важен человек, человеческие взаимоотношения – самое важное. А как по-другому? Я вам могу сказать, что происходит в «Ленкоме» на сегодня: все с таким азартом репетируют! Может быть, я идеализирую, но я не вижу какого-то отторжения... Мы все соскучились по работе и нам есть что сказать друг другу. Все общаются, договариваются. «А давай вот эту реплику ты мне скажешь так, а я – отвечу так, а ты меня здесь подхвати...» Когда артисты договариваются друг с другом – это так ценно!
– Вы всех заводите своей увлеченностью?
– Не знаю, моя ли это заслуга. Я считаю, что сейчас рано ещё говорить. Понимаете, мы только встали на этот канат. И как канатоходцы пытаемся удержать баланс и двигаться по нему. Потому что театр – это же не про конфликты. Конечно, все бывает, но где эта грань, за которую ты не заходишь? Это как в джазе. Один выходит на соло, весь оркестр его пропускает, ему вторит, потом другой выходит на соло, подхватывает… Это уважение друг к другу, когда каждый работает на другого человека, а не на себя. Можешь ли ты совладать со своим эго и со своим самомнением? Мы учимся этому всю жизнь. Один из грехов – это гордыня. И самое сложное – совладать со своей гордыней.
Здесь настолько все пропитано историей этого театра, что я все время ловлю себя на мысли или кто-то мне говорит: «А вот Марк Анатольевич так бы сказал…», «А вот Марк Анатольевич так бы сделал...» У меня тоже есть своё эго. Тоже есть своё понимание театра и куда он должен идти. Но если ты пришёл в театр со своей историей, надо к этому относиться с уважением. И я поблагодарил за это Всевышнего. Он мне даёт возможность с какими-то вещами научиться смиряться. И дай Бог, внимательно к этому относиться. Но я бы не хотел, чтобы это расценивали, как слабость.
– А как осознанную позицию?
– Это – баланс. Где добровольный диктат, а где возможность компромисса. C одной стороны жёсткость, а с другой стороны азарт и безумная ирония. Театр – это же такое хулиганское дело, и без иронии тут – никуда! Мы то смеёмся на репетиции, то плачем, то хулиганим. Есть простор для импровизации. А когда что-то хорошее в импровизации возникает, то это можно закрепить.
– Если возникают удачные импровизационные моменты, вы их потом «цементируете» или оставляете некий зазор?
– Цементировать надо акценты. Про что. А люфты всегда должны быть, потому что вода должна быть проточной. И я люблю спектакли, когда в них каждый раз что-то новое возникает, не разрушая главного. Не тотальная свобода: что хочу, то и делаю. Смысловые акценты, две точки цементируются, а вот путь от точки к точке, это и есть твоя свобода.
– В спектакле будет музыка Нино Рота?
– И Нино Рота, и других композиторов. Как у меня всегда, если вы посмотрите саундрамовские спектакли, где-то есть заглавная тема, которая потом видоизменяется, на импровизациях возникает новая ткань.
– Мне кажется, спектакли по сценариям фильмов – это сейчас тренд…
– Я не знаю тренд это или нет. Я на эту тему никогда не думал. Выбор того или иного материала зависит: а) от артистов, б) от темы. Если есть у тебя Гамлет, ставь «Гамлета». Нет у тебя Гамлета – не ставь.
– Вы говорили, что у вас в планах четыре работы. Это – первая, а потом?
– Сначала «Репетиция оркестра», потом «Золотой теленок». А на следующий сезон я объявлю отдельно.
– «Золотой теленок» – тоже будет музыкальный спектакль?
– Конечно! Музыка объединяет людей. Это же прекрасно, когда мы можем объединять.
– Да, не случайно самые знаковые спектакли «Ленкома» были музыкальными.
– Марк Анатольевич всегда искал этот синтез, создал свой музыкальный театр. Более того, я вам скажу, даже Боб Фосс, казалось бы, великий режиссёр мюзиклов, все время воевал с продюсерами и говорил: «Я не хочу ставить ваш мюзикл. Я занимаюсь своим авторским музыкальным театром».
– Насколько вам помогает сама атмосфера театра? Чувствуете незримое присутствие Захарова в этом пространстве?
– Его слово «интуиция», мне кажется, самое важное слово. Он говорил: «Это интуитивно нужно сделать». Не все подвластно логике, математике или какой-то конкретике. Бывает, когда абсолютно, казалось бы, ничего не предвещает, а возникает целый мир. И, конечно, это в первую очередь благодаря индивидуальности артистов. Индивидуальность их природы, кроме твоих амбиций, кроме твоих идей и замыслов. Все делается для артиста, потому что этот музыкальный инструмент потом начинает всё транслировать в зал.
– А бывает, что актёр может транслировать больше, чем он сам осознает?
– Так этому же мы учимся всю жизнь! Почему мы служим в театре, а не просто работаем. Слово «служим» – это ведь как служить в храме. Я не боюсь этого сравнения. Храм и театр – близки. Кто-то сказал: «Театр – это путь в Царство Небесное. Только это чёрный вход туда». Да, мы грешники, но именно служить надо. Это – «на вырост». И тогда каждый артист растёт. И очень важный момент – ансамбль. Сегодня ты играешь главную роль, завтра ты находишься в ансамбле. И этот момент смирения очень важен. Потому что потом начинают другие играть те или иные роли, а потом опять тебе дают что-то «на вырост».
Но как в церковной службе есть каноны, так, можно сказать, в театре режиссёр как бы создает каждому спектаклю свой канон. По сути, что такое театр? Из чего он родился?
– Из религиозных обрядов?
– Конечно, а что такое обряд? Если говорить простым языком? Это праздник. Поэтому и театр – это праздник. Бывает грустный праздник. Похороны – это ведь тоже праздник…
– По поводу похорон и праздника, сразу вспоминаются истории про Параджанова…
– Очень люблю Параджанова! В разных традициях присутствуют свои обряды... У нас в традиции заложен плач, допустим, а в какой-то африканской стране, наоборот, они пляшут для того, чтобы человека проводить весело.... Такой вот обряд. А что такое саундрама? Это жонглирование жанрами. Она вбирает в себя всё.
– У вас прямо мистериальный подход!
– В принципе в каждом, даже в развлекательном театре, все равно должна быть своя мистерия внутри.
– В интервью, которое вы давали в связи с приходом в «Ленком», вы сказали про постановку Данте, как направление, в котором нужно двигаться театру…
– Ну, дай Бог, если мы придём к этому...
– Это была не шутка?
– Что значит шутка? Мне не до шуток. В ЦДР мы проделали этот путь, прошли от современной драматургии и практически дошли до обрядового театра, когда Лескова поставили.
Нужно пройти определённый путь, чтобы артист наигрался в разных жанрах, чтобы потом можно было отказаться от прямого игрового театра, и в «Ленкоме» тоже нужно пройти через разные жанровые истории, только тогда мы сможем прийти к Данте, к сложному поэтическому тексту... Как ты будешь ставить Данте, Софокла или Еврипида, если до конца ещё не налажен диалог? Нужно что? Настроить инструменты для того, чтобы сыграть произведение. Так же и нам необходимо настроиться друг на друга, чтобы в какой-то момент приступать, например, к обрядовому театру.
– То есть, сейчас ваша главная задача как художественного руководителя и режиссера настроить инструмент театра?
– Да! А вы, когда подходили к «Ленкому», не обратили внимание, на какой музыкальный инструмент он похож?
– На орган?
– Именно! А это самый сложнейший музыкальный инструмент. И в обслуживании, и в освоении, в игре на нем. Вот вам, пожалуйста, театр – и есть музыкальный инструмент. У меня всегда возникает такой образ. И если ты его не настроишь, ты не сможешь сыграть ту или иную мелодию или произведение. Какое бы вы название ни взяли, оно будет звучать фальшиво...
– Здесь вы работаете исключительно с коллективом «Ленкома». Не привлекая своих людей из ЦДР?
– Я не очень понимаю – свои, не свои. Я как сказал на сборе труппы, так это и есть. «Ленком» остаётся «Ленкомом», ЦДР остаётся ЦДРом. Но «Ленком» – такие же свои. За это время они стали своими. Я не делю на свой-чужой. Но нельзя смешивать деревню с деревней. Потому что там установились свои традиции. Здесь – другие и своя история. Нельзя ее обнулять, и нельзя смешивать разные истории, разные стихии.
– То есть вы не планируете никаких коллабораций и объединений?
– Точечно, может быть. Если у меня нужного артиста не окажется.
– А музыканты?
– У музыкантов, воспитанных саундрамой есть очень редкое качество, они прекрасно импровизируют... Так что это как раз возможно. Но опять же, если ты всех займешь здесь, ты потом репертуар не сможешь составить одновременно.
– По времени, как вы себя распределяете?
– В ЦДР за эти годы уже возникло целое поколение молодых артистов и интересных режиссёров. Это мои ученики, мои выпускники с кафедры саунд-драмы ГИТИСа – это целое поколение артистов, которые интересуются таким вот странным авторским музыкальным театром, которые свою саундраму ставят. И это такая вот должна быть целая институция. В этом есть своя логика. Как когда из школы-студии рождается целый театр. Так что там у меня хороший тыл, там ребята прямо молодцы. Мне такая поддержка, потому что я сейчас на 99% нахожусь в «Ленкоме», и мне надо очень многое здесь сделать.
– Какие перспективы у ваших студентов в плане последующей работы с вами?
– Те выпускники, которые хорошо заявили о себе, они могут попробовать себя в ЦДР. Ведь в процессе учебы они должны понять – нужен им театр или не нужен. Я своим студентам часто говорю: «У вас такое счастливое время, у вас есть четыре года подумать, будете вы этой профессией заниматься или нет». Потому что если курс 20 или 30 человек, то все равно в итоге остаются в профессии, максимум, 2-3 человека, которые состоятся как артисты. Это в лучшем случае. Вспомните историю театра и посмотрите, кто в итоге состоялся. Из выпуска Гончарова или Захарова? Ну, «штучные люди»! А остальные где? Рассеялись…
– Ваши выпускники – артисты музыкального театра?
– Нет, артисты драмы и кино. Артист саундрамы может работать и в драматическом театре, и в музыкальном театре, и в мюзиклах. Зачем же мы будем ограничивать? Раньше писали: артист эстрады. И это было как клеймо. В саундраме, в самом названии, заложен вот этот стык – и музыка, и драма. И это артист будущего, я думаю. Как музыкант-мультинструменталист. В этом смысл! Зачем же его ограничивать каким-то ярлыком? Когда был факультет эстрады, студенты даже стыдились этого названия. Хотя были потрясающие студенты, которые сейчас во многих театрах работают, и они заканчивали именно факультет эстрады, но когда их спрашивали: «На каком вы факультете?» Они чаще просто говорили: ГИТИС и называли мастера, допустим, Гаркалин. А название факультета не произносили. Я не хочу обижать эстраду, особенно историческую эстраду, она великолепная. Я имею в виду времена Утесова, когда была эстрада, а сейчас я не знаю…Сегодняшняя эстрада – это некий шоу-бизнес. Я два года бился, чтобы переименовать факультет, потому что эстрада отчасти себя дискредитировала. Теперь есть факультет новых направлений сценических искусств, кафедра саундрамы, где мы как раз занимаемся синтезом. В основе наша драматическая школа, которая потом развивается в музыкальность. Они и учатся играть на музыкальных инструментах, и ориентироваться в разных музыкальных стилистиках, эпохах и так далее.
