На этот раз две наши рубрики слились воедино – «Экслибрис Театрала»» и «PROКино», потому что в «Редакции Елены Шубиной» вышла книга нашего автора – киноведа, исследователя российского и зарубежного авторского кино Андрея Плахова «Тарковский и мы».
Эта книга о том, как киноискусство в лице большого художника способно воздействовать на жизнь человека – и даже радикально менять ее. Книгу можно назвать «мемуаром личной и одновременно коллективной памяти», в ней Андрей Плахов пишет о той связи, которую ощущают с Тарковским люди его и последующих поколений – и в России, и в других странах. Это глубокое исследование того, как искусство Андрея Тарковского продолжает влиять на культуру, политику и даже повседневность спустя десятилетия. Каждая ее глава имеет подзаголовок: Тарковский и… Параджанов, Хуциев, Соловьёв, Сокуров, Звягинцев, Триер, Феллини, Антониони, Бергман, Каурисмяки...
Специально для «Театрала» Андрей Степанович выбрал фрагмент из книги, в котором он говорит о Франсуа Трюффо, о Тарковском и о себе, своем детстве и своем восприятии этих двух фигур, об их взаимосвязях и контрастах.
Почему я посвятил эту главу Франсуа Трюффо – режиссеру, который далек от фокуса пристрастий Тарковского, как и вся французская Новая Волна? Они жили в разных странах и политических системах, говорили на разных киноязыках, но было и то, что их сближало. Оба родились в 1932 году и не стали долгожителями: Трюффо скончался в 1984-м, Тарковский – двумя годами позже. Оба были влюбчивы, зависимы от женщин. Оба выросли без родного отца: Арсений Тарковский покинул семью, когда Андрею было три года, только его мать не завела новую. Оба – дети войны, оба показали этих детей, прямо или опосредованно, в своих фильмах: Тарковский – в «Ивановом детстве» и в «Зеркале».
«Четыреста ударов». Один из множества фильмов, посвященных детству, он совершенно особенный. Без розового флера и умиления. Но и не такой трагичный, как «Мушетт» Робера Брессона. Вместо трагедии – драма, даже с элементами комедии: драма ранимой детской души.
Герой Франсуа Трюффо – это он сам, выведенный под именем Антуан Дуанель, двенадцатилетний мальчик, чья мать занята личной жизнью; и ей, и отчиму недосуг вникать в проблемы сына. Не лучше в школе: учитель только наказывает «трудного подростка». Антуан все реже посещает занятия, а потом сбегает и из дома, попадает в исправительное заведение…
Трюффо был внебрачным ребенком; мать сначала бросила его на попечение бабки, потом, выйдя замуж, уговорила мужа усыновить и дать свою фамилию. Его настоящего отца звали Ролан Леви, он был евреем. Детство Франсуа очень напоминало то, что описано в его фильмах, даже если детали расходятся: эгоисты-родители, увлеченные альпинизмом; отчужденный ребенок, нашедший убежище в киномании; юный авантюрист, угодивший в колонию за кражи и долги при попытке открыть киноклуб.
Мало кто сумел так остро передать состояние взросления, как это удалось Трюффо. Причина, вероятно, в том, что он сам, уже будучи знаменитым, в значительной степени остался ребенком. И кинокритика, которой Трюффо сначала занимался, и то, как он нашел «суррогатного отца» в лице кинотеоретика Андре Базена (ему посвящены «Четыреста ударов»), и становление Новой Волны, первой ласточкой которой стал этот фильм – продолжение детских игр, шалостей и хулиганских пинков взрослым, на сей раз «папиному кино».
Совсем не обязательно, чтобы зритель «Четырехсот ударов» пережил в реальности нечто подобное. Мое детство, прошедшее в любви и заботе, не похоже ни на то, о котором рассказал Трюффо, ни на его собственное. И все равно – детство есть детство, это всегда драма и часто комедия столкновения юного существа со взрослым миром. Смутно помню молодого отца, который служил штурманом военной авиации и редко бывал дома во Львове. Потом демобилизовался, но вскоре они с моей матерью разошлись, и он уехал в Ташкент, создал там вторую семью, стал известным учителем и даже работал одно время заместителем министра просвещения Узбекистана. Я встретился с ним, преодолев мамино сопротивление, когда был уже взрослым и приехал в командировку в Ташкент. А в детстве почти о нем не думал, только однажды, когда ребята во дворе обсуждали, кто какой национальности, решил поразить их сообщением о том, что я узбек…
Вырос я в коммуналке, в шестнадцатиметровой комнатушке, с мамой, тетей и бабушкой – тремя святыми женщинами, которые меня воспитали, образовали и сделали человеком. Мама больше не вышла замуж; тетя, хотя у нее и случались бурные романы, осталась «старой девой»: отчасти причиной этого был я, отчасти работа, которая поглощала силы. Бабушка была набожной и два, а то и три раза в неделю ходила в церковь. И водила меня, дошкольника, то в русскую, то в украинскую православную. Там я скучал вместе с другими детьми, сидя на специальной «детской» скамейке, но «Отче наш» выучил и даже по-своему, по-ребячьи уверовал в Бога. О чем мы с бабушкой договорились не сообщать маме и особенно тете, которая вступила в партию и переживала: вдруг ее сослуживцы заглянут к ней и обнаружат притулившиеся в углу комнаты бабушкины иконы.
Пойдя в школу, первое слово, которое я увидел написанным на классной доске, было «Ленин». Второе – «Сталин», хотя учительница заметила, что у этого вождя были ошибки, но все равно он великий (ХХ съезд внес сумятицу в умы педагогов). Третье слово было «Бог»; учительница его зачеркнула и объяснила, что никакого Бога нет, все это вредоносные выдумки. Это было для меня шоковое открытие; я не решился поведать о нем дома, а сообщил родителям своей подружки из соседнего подъезда. Кажется, я плакал, когда это рассказывал; соседи сообщили маме и тете, что ребенка насильно приобщают к религии. Бабушка получила нагоняй от дочерей и больше с Богом ко мне не приставала, любимый внучок примкнул к безбожникам. Мне было стыдно, что я предал бабушку, но скоро это происшествие забылось: я с головой погрузился в учебу.
Однажды, подняв на четвертый этаж по крутой лестнице тяжелые сумки с продуктами, бабушка упала перед входом в комнату: разбил инсульт или, как тогда говорили, «удар». Слегла с парализованной правой частью и пролежала девять лет – так долго исключительно благодаря здоровому сердцу и домашнему уходу.
Я приходил домой, забивался под стол и делал уроки. Там же играл в школу: учил своего плюшевого мишку, у него даже был дневник на имя Миши Шишкина. Я и вправду рос необычным ребенком: больше всего на свете любил учиться. Был ужасно неспортивным, не играл с мальчишками в футбол и ненавидел баскетбол.
Мама хотела, чтобы я получил техническое образование, считая его – не без оснований – самым надежным, а все гуманитарные профессии подцензурными. Но у меня как раз с техникой были неважные отношения. Зато хорошо пошла математика. Преподавал ее Борис Григорьевич Орач – и это на годы определило мою судьбу. Он был фантастическим человеком. О пережитом им, евреем, в войну ходили легенды; спасаясь от геноцида по разным странам Европы, он выучил все мыслимые языки, включая норвежский. Его педагогический талант блистал в нескольких львовских школах – и вот однажды я оказался среди его учеников.
Пользуясь податливым материалом – моей усидчивостью и страстью к учебе – он вылепил из меня пытливого математика. И был убежден сам и меня почти убедил, что мне предстоит выдающаяся карьера. Между тем способности у меня были хорошие, но не более того. В соседнем классе «А» учились ребята, математически куда более одаренные, а я выделялся только на фоне нашего посредственного «Б». В нем Бориса Григорьевича не жаловали и за глаза прозвали «Папой Шульцем» – по имени сатирического персонажа-немца, главы парижского гестапо из фильма «Бабетта идет на войну».
В общем, после школы пошел я на мехмат; поступил, разумеется, и первые три года учился на полную катушку. А потом свернул с накатанного пути и оказался тем самым «подцензурным» гуманитарием. Предал таким образом ожидания моего педагога. И мне опять было немного стыдно. Но прошли годы, даже десятилетия – и мы восстановили отношения с Борисом Григорьевичем. И он, если уместно это слово, простил меня. Был уже тогда в преклонном возрасте, который, однако, не мешал ему совершать ежегодные восхождения на Говерлу – самую высокую гору украинских Карпат. Потом Бориса Григорьевича не стало. Только с годами я понял, что в чем-то важном он заменил мне отца…
Возвращусь к моим героям. Драматургия у Трюффо строится по принципу: мужчины против женщин, дети против взрослых, искусство (кино) против жизни. Мужчина может подарить женщине дитя любви – ребенка. Правда, при этом любовь умирает. Почти во всех фильмах Трюффо отношения полов заходят в тупик, и почти во всех присутствуют дети – как единственная надежда на другой мир и как объект нерастраченной нежности.
Мужчины в мире Трюффо довольно жалки, часто трусливы, в трудных ситуациях прячутся в тень и наделены от природы «нежной кожей» (так называется один из лучших фильмов режиссера). Приобретая житейский опыт, они, мужчины, остаются инфантильными. Женщины у Трюффо излучают активность, которая ведет к трагическому исходу их самих и окружающих, но эта активность способна вдохновлять и восхищать.
Его первые влюбленности и связи обернулись разочарованиями, сифилисом, манией ускользающей любви, которая, казалось, подстерегала его за углом в каждой юбке. Потом он женился на наследнице богатой семьи Мадлен Монгерштерн, она любила Трюффо и страдала от его измен. Сначала – с Жанной Моро, героиней «Жюля и Джима». Потом – с Франсуазой Дорлеак, с ней он пережил роман как раз на съемках «Нежной кожи». Более серьезные отношения сложились с ее сестрой Катрин Денев, сыгравшей роковую авантюристку в «Сирене с «Миссисипи». Режиссер и актриса прожили вместе три года и болезненно расстались; следы пережитого через несколько лет проступили в «Последнем метро», где Денев предстала в своей коронной роли. А потом – в «Соседке», снятой как раз по мотивам этой старой драмы, но там уже эхо прежней любви озвучила новая пассия режиссера – Фанни Ардан.
Известно, что от Тарковского мало кто из современных ему кинематографистов дождался похвалы, а в мизантропический перечень фильмов, которые он подверг разносу, вошли не только «Лолита» Кубрика и «Жизнь, любовь, смерть» Лелуша, но и такие шедевры, как «Тристана» Бунюэля и «Апокалипсис с е г о д н я » К о п п о л ы . Досталось и Годару за «Жить своей жизнью». На этом фоне отзыв, данный «Соседке», по меркам Тарковского, прямо-таки вдохновляющий: «Днём смотрели… фильм Трюффо с замечательной актрисой Fanny Ardant – фильм посредственный, но с хорошими актерами. А Ardant – так очень и очень хороша». Сама же Фанни признавалась: «Был момент, когда фильмы Тарковского помогли мне жить. Помню, как выходила из темного зала и чувствовала, что становится легче».
Трюффо – один из самых моих любимых режиссеров, о нем мне всегда хотелось писать. Отчасти, конечно, это было связано с моим увлечением Катрин Денев и ее сестрой. В «Нежной коже» Дорлеак играет стюардессу: стоя на трапе самолета в твидовом костюме, на тоненьких шпильках, в раздуваемом ветром шелковом платочке, она воплощает обаяние и загадку Новой Волны.
Дорлеак вскоре погибла в автокатастрофе; и тогда в мир Трюффо вошла Денев в образе «Сирены с «Миссисипи». Трюффо убрал из этого сценария детей, потому что взрослые сумели сохранить свою любовь. Мужчине впервые удалось открыть ребенка – простую, нежную душу – в самой женщине.
Вымышленная история как будто бы воплотилась в жизни. У Трюффо и Денев возник семейный очаг в квартире, которую они сняли в Сен-Жермен-де-Пре. Трюффо называет себя самым счастливым мужчной на свете. Однако получает отказ в ответ на свое матримониальное предложение. Денев вместо этого заводит речь о ребенке, но именно к этому он сейчас не готов. В ноябре 1970-го они едут отдыхать в Тунис – и там происходит разрыв. Трюффо впадает в депрессию, переезжает в отель «Георг V» и сутками не выходит из номера.
Не сразу объяснишь, почему он, знаток женской души, не сумел удержать Катрин. Почему он, так любивший и понимавший детей, воспротивился желанию любимой женщины иметь от него ребенка. У него уже было две дочери от Мадлен, и еще, незадолго до его смерти, родится третья от Фанни Ардан. Чем испугало его отцовство в момент, когда он был в расцвете сил и поглощен серьезным чувством?
Трюффо только кажется безотказным покорителем женских сердец. На самом деле он ведет себя точно так же, как его герои-мужчины: кино Трюффо действительно стопроцентно авторское. Встречаясь потом в обществе с Катрин, Трюффо раскланивался и избегал более тесного общения. Он был обижен, и она это понимала. Ей очень хотелось сниматься у лучшего французского режиссера, но она знала, что это невозможно. Во всяком случае, пока… Только в 1979 году Трюффо напишет в одном из писем: «С годами Катрин становится моим большим и настоящим другом». А в 1980-м они сделают вместе «Последнее метро»…
В этой книге с кодовым словом «Тарковский» можно было ждать главы, где фигурировал бы Висконти, сыгравший столь большую роль в моей жизни. Но такой главы не будет, он – герой отдельной книги, которую я выпустил недавно. Висконти – моя ролевая модель, мой идеал, а он недостижим. С Трюффо мне по-человечески проще. Тарковский же стоит посередине: могучий, как Висконти, и хрупкий, как Трюффо.
Эта книга о том, как киноискусство в лице большого художника способно воздействовать на жизнь человека – и даже радикально менять ее. Книгу можно назвать «мемуаром личной и одновременно коллективной памяти», в ней Андрей Плахов пишет о той связи, которую ощущают с Тарковским люди его и последующих поколений – и в России, и в других странах. Это глубокое исследование того, как искусство Андрея Тарковского продолжает влиять на культуру, политику и даже повседневность спустя десятилетия. Каждая ее глава имеет подзаголовок: Тарковский и… Параджанов, Хуциев, Соловьёв, Сокуров, Звягинцев, Триер, Феллини, Антониони, Бергман, Каурисмяки...
Специально для «Театрала» Андрей Степанович выбрал фрагмент из книги, в котором он говорит о Франсуа Трюффо, о Тарковском и о себе, своем детстве и своем восприятии этих двух фигур, об их взаимосвязях и контрастах.
Почему я посвятил эту главу Франсуа Трюффо – режиссеру, который далек от фокуса пристрастий Тарковского, как и вся французская Новая Волна? Они жили в разных странах и политических системах, говорили на разных киноязыках, но было и то, что их сближало. Оба родились в 1932 году и не стали долгожителями: Трюффо скончался в 1984-м, Тарковский – двумя годами позже. Оба были влюбчивы, зависимы от женщин. Оба выросли без родного отца: Арсений Тарковский покинул семью, когда Андрею было три года, только его мать не завела новую. Оба – дети войны, оба показали этих детей, прямо или опосредованно, в своих фильмах: Тарковский – в «Ивановом детстве» и в «Зеркале».«Четыреста ударов». Один из множества фильмов, посвященных детству, он совершенно особенный. Без розового флера и умиления. Но и не такой трагичный, как «Мушетт» Робера Брессона. Вместо трагедии – драма, даже с элементами комедии: драма ранимой детской души.
Герой Франсуа Трюффо – это он сам, выведенный под именем Антуан Дуанель, двенадцатилетний мальчик, чья мать занята личной жизнью; и ей, и отчиму недосуг вникать в проблемы сына. Не лучше в школе: учитель только наказывает «трудного подростка». Антуан все реже посещает занятия, а потом сбегает и из дома, попадает в исправительное заведение…
Трюффо был внебрачным ребенком; мать сначала бросила его на попечение бабки, потом, выйдя замуж, уговорила мужа усыновить и дать свою фамилию. Его настоящего отца звали Ролан Леви, он был евреем. Детство Франсуа очень напоминало то, что описано в его фильмах, даже если детали расходятся: эгоисты-родители, увлеченные альпинизмом; отчужденный ребенок, нашедший убежище в киномании; юный авантюрист, угодивший в колонию за кражи и долги при попытке открыть киноклуб.
Мало кто сумел так остро передать состояние взросления, как это удалось Трюффо. Причина, вероятно, в том, что он сам, уже будучи знаменитым, в значительной степени остался ребенком. И кинокритика, которой Трюффо сначала занимался, и то, как он нашел «суррогатного отца» в лице кинотеоретика Андре Базена (ему посвящены «Четыреста ударов»), и становление Новой Волны, первой ласточкой которой стал этот фильм – продолжение детских игр, шалостей и хулиганских пинков взрослым, на сей раз «папиному кино».
Совсем не обязательно, чтобы зритель «Четырехсот ударов» пережил в реальности нечто подобное. Мое детство, прошедшее в любви и заботе, не похоже ни на то, о котором рассказал Трюффо, ни на его собственное. И все равно – детство есть детство, это всегда драма и часто комедия столкновения юного существа со взрослым миром. Смутно помню молодого отца, который служил штурманом военной авиации и редко бывал дома во Львове. Потом демобилизовался, но вскоре они с моей матерью разошлись, и он уехал в Ташкент, создал там вторую семью, стал известным учителем и даже работал одно время заместителем министра просвещения Узбекистана. Я встретился с ним, преодолев мамино сопротивление, когда был уже взрослым и приехал в командировку в Ташкент. А в детстве почти о нем не думал, только однажды, когда ребята во дворе обсуждали, кто какой национальности, решил поразить их сообщением о том, что я узбек…
Вырос я в коммуналке, в шестнадцатиметровой комнатушке, с мамой, тетей и бабушкой – тремя святыми женщинами, которые меня воспитали, образовали и сделали человеком. Мама больше не вышла замуж; тетя, хотя у нее и случались бурные романы, осталась «старой девой»: отчасти причиной этого был я, отчасти работа, которая поглощала силы. Бабушка была набожной и два, а то и три раза в неделю ходила в церковь. И водила меня, дошкольника, то в русскую, то в украинскую православную. Там я скучал вместе с другими детьми, сидя на специальной «детской» скамейке, но «Отче наш» выучил и даже по-своему, по-ребячьи уверовал в Бога. О чем мы с бабушкой договорились не сообщать маме и особенно тете, которая вступила в партию и переживала: вдруг ее сослуживцы заглянут к ней и обнаружат притулившиеся в углу комнаты бабушкины иконы.
Пойдя в школу, первое слово, которое я увидел написанным на классной доске, было «Ленин». Второе – «Сталин», хотя учительница заметила, что у этого вождя были ошибки, но все равно он великий (ХХ съезд внес сумятицу в умы педагогов). Третье слово было «Бог»; учительница его зачеркнула и объяснила, что никакого Бога нет, все это вредоносные выдумки. Это было для меня шоковое открытие; я не решился поведать о нем дома, а сообщил родителям своей подружки из соседнего подъезда. Кажется, я плакал, когда это рассказывал; соседи сообщили маме и тете, что ребенка насильно приобщают к религии. Бабушка получила нагоняй от дочерей и больше с Богом ко мне не приставала, любимый внучок примкнул к безбожникам. Мне было стыдно, что я предал бабушку, но скоро это происшествие забылось: я с головой погрузился в учебу.
Однажды, подняв на четвертый этаж по крутой лестнице тяжелые сумки с продуктами, бабушка упала перед входом в комнату: разбил инсульт или, как тогда говорили, «удар». Слегла с парализованной правой частью и пролежала девять лет – так долго исключительно благодаря здоровому сердцу и домашнему уходу.
Я приходил домой, забивался под стол и делал уроки. Там же играл в школу: учил своего плюшевого мишку, у него даже был дневник на имя Миши Шишкина. Я и вправду рос необычным ребенком: больше всего на свете любил учиться. Был ужасно неспортивным, не играл с мальчишками в футбол и ненавидел баскетбол.
Мама хотела, чтобы я получил техническое образование, считая его – не без оснований – самым надежным, а все гуманитарные профессии подцензурными. Но у меня как раз с техникой были неважные отношения. Зато хорошо пошла математика. Преподавал ее Борис Григорьевич Орач – и это на годы определило мою судьбу. Он был фантастическим человеком. О пережитом им, евреем, в войну ходили легенды; спасаясь от геноцида по разным странам Европы, он выучил все мыслимые языки, включая норвежский. Его педагогический талант блистал в нескольких львовских школах – и вот однажды я оказался среди его учеников.
Пользуясь податливым материалом – моей усидчивостью и страстью к учебе – он вылепил из меня пытливого математика. И был убежден сам и меня почти убедил, что мне предстоит выдающаяся карьера. Между тем способности у меня были хорошие, но не более того. В соседнем классе «А» учились ребята, математически куда более одаренные, а я выделялся только на фоне нашего посредственного «Б». В нем Бориса Григорьевича не жаловали и за глаза прозвали «Папой Шульцем» – по имени сатирического персонажа-немца, главы парижского гестапо из фильма «Бабетта идет на войну».
В общем, после школы пошел я на мехмат; поступил, разумеется, и первые три года учился на полную катушку. А потом свернул с накатанного пути и оказался тем самым «подцензурным» гуманитарием. Предал таким образом ожидания моего педагога. И мне опять было немного стыдно. Но прошли годы, даже десятилетия – и мы восстановили отношения с Борисом Григорьевичем. И он, если уместно это слово, простил меня. Был уже тогда в преклонном возрасте, который, однако, не мешал ему совершать ежегодные восхождения на Говерлу – самую высокую гору украинских Карпат. Потом Бориса Григорьевича не стало. Только с годами я понял, что в чем-то важном он заменил мне отца…
Возвращусь к моим героям. Драматургия у Трюффо строится по принципу: мужчины против женщин, дети против взрослых, искусство (кино) против жизни. Мужчина может подарить женщине дитя любви – ребенка. Правда, при этом любовь умирает. Почти во всех фильмах Трюффо отношения полов заходят в тупик, и почти во всех присутствуют дети – как единственная надежда на другой мир и как объект нерастраченной нежности.
Мужчины в мире Трюффо довольно жалки, часто трусливы, в трудных ситуациях прячутся в тень и наделены от природы «нежной кожей» (так называется один из лучших фильмов режиссера). Приобретая житейский опыт, они, мужчины, остаются инфантильными. Женщины у Трюффо излучают активность, которая ведет к трагическому исходу их самих и окружающих, но эта активность способна вдохновлять и восхищать.
Его первые влюбленности и связи обернулись разочарованиями, сифилисом, манией ускользающей любви, которая, казалось, подстерегала его за углом в каждой юбке. Потом он женился на наследнице богатой семьи Мадлен Монгерштерн, она любила Трюффо и страдала от его измен. Сначала – с Жанной Моро, героиней «Жюля и Джима». Потом – с Франсуазой Дорлеак, с ней он пережил роман как раз на съемках «Нежной кожи». Более серьезные отношения сложились с ее сестрой Катрин Денев, сыгравшей роковую авантюристку в «Сирене с «Миссисипи». Режиссер и актриса прожили вместе три года и болезненно расстались; следы пережитого через несколько лет проступили в «Последнем метро», где Денев предстала в своей коронной роли. А потом – в «Соседке», снятой как раз по мотивам этой старой драмы, но там уже эхо прежней любви озвучила новая пассия режиссера – Фанни Ардан.
Известно, что от Тарковского мало кто из современных ему кинематографистов дождался похвалы, а в мизантропический перечень фильмов, которые он подверг разносу, вошли не только «Лолита» Кубрика и «Жизнь, любовь, смерть» Лелуша, но и такие шедевры, как «Тристана» Бунюэля и «Апокалипсис с е г о д н я » К о п п о л ы . Досталось и Годару за «Жить своей жизнью». На этом фоне отзыв, данный «Соседке», по меркам Тарковского, прямо-таки вдохновляющий: «Днём смотрели… фильм Трюффо с замечательной актрисой Fanny Ardant – фильм посредственный, но с хорошими актерами. А Ardant – так очень и очень хороша». Сама же Фанни признавалась: «Был момент, когда фильмы Тарковского помогли мне жить. Помню, как выходила из темного зала и чувствовала, что становится легче».
Трюффо – один из самых моих любимых режиссеров, о нем мне всегда хотелось писать. Отчасти, конечно, это было связано с моим увлечением Катрин Денев и ее сестрой. В «Нежной коже» Дорлеак играет стюардессу: стоя на трапе самолета в твидовом костюме, на тоненьких шпильках, в раздуваемом ветром шелковом платочке, она воплощает обаяние и загадку Новой Волны.
Дорлеак вскоре погибла в автокатастрофе; и тогда в мир Трюффо вошла Денев в образе «Сирены с «Миссисипи». Трюффо убрал из этого сценария детей, потому что взрослые сумели сохранить свою любовь. Мужчине впервые удалось открыть ребенка – простую, нежную душу – в самой женщине.
Вымышленная история как будто бы воплотилась в жизни. У Трюффо и Денев возник семейный очаг в квартире, которую они сняли в Сен-Жермен-де-Пре. Трюффо называет себя самым счастливым мужчной на свете. Однако получает отказ в ответ на свое матримониальное предложение. Денев вместо этого заводит речь о ребенке, но именно к этому он сейчас не готов. В ноябре 1970-го они едут отдыхать в Тунис – и там происходит разрыв. Трюффо впадает в депрессию, переезжает в отель «Георг V» и сутками не выходит из номера.
Не сразу объяснишь, почему он, знаток женской души, не сумел удержать Катрин. Почему он, так любивший и понимавший детей, воспротивился желанию любимой женщины иметь от него ребенка. У него уже было две дочери от Мадлен, и еще, незадолго до его смерти, родится третья от Фанни Ардан. Чем испугало его отцовство в момент, когда он был в расцвете сил и поглощен серьезным чувством?
Трюффо только кажется безотказным покорителем женских сердец. На самом деле он ведет себя точно так же, как его герои-мужчины: кино Трюффо действительно стопроцентно авторское. Встречаясь потом в обществе с Катрин, Трюффо раскланивался и избегал более тесного общения. Он был обижен, и она это понимала. Ей очень хотелось сниматься у лучшего французского режиссера, но она знала, что это невозможно. Во всяком случае, пока… Только в 1979 году Трюффо напишет в одном из писем: «С годами Катрин становится моим большим и настоящим другом». А в 1980-м они сделают вместе «Последнее метро»…
В этой книге с кодовым словом «Тарковский» можно было ждать главы, где фигурировал бы Висконти, сыгравший столь большую роль в моей жизни. Но такой главы не будет, он – герой отдельной книги, которую я выпустил недавно. Висконти – моя ролевая модель, мой идеал, а он недостижим. С Трюффо мне по-человечески проще. Тарковский же стоит посередине: могучий, как Висконти, и хрупкий, как Трюффо.
