27 декабря художественному руководителю театра «Эрмитаж» народному артисту России Михаилу Левитину исполняется 80 лет. К своему юбилею Мастер подготовил спектакль «Гамлет. Сюжет», в композицию которого включены личные воспоминания режиссера об отце.
– Я не жду этого юбилея, – рассказал «Театралу» в преддверии дня рождения Михаил Левитин, – и думаю, может уехать в Вышний Волочёк на озера… не оставаться здесь, на этом запланированном пышном мероприятии. Слушать, как кто-то будет ругать «Гамлет. Сюжет», а его будут ругать обязательно. Но я не для них это делал, не для обсуждения. Я обескураживаю критиков, которые спрашивают зачем я буду делать «Гамлета»? Отвечаю: «Хочу увидеть отца», – и всё, исчерпывающе.
Спектакль я адресую молодежи лет шестнадцати-восемнадцати. Потому что внутри пьесы настоящая свобода и вопросы правильно поставлены. Других просто нет, Гамлет исчерпал все вопросы, которые можно поставить перед человечеством. Он спросил абсолютно всё, что необходимо для того, чтобы дальше жить. Чтобы быть честным человеком, а быть честным – это совсем неплохо.
– Вы сказали, что посвящаете эту постановку своему отцу. Как в спектакле будет развиваться эта тема?
– Как она будет развиваться, вы увидите на премьере. Могу только сказать – не сложно, фокусов не требуется ровным счётом никаких. Просто сын хочет к отцу. Вы знаете, это такое чувство… я очень теряюсь без него, как ни странно. Отец – это то, что связано с моим совершенно прекрасным детством. Благодаря отцу я не могу ни одного плохого слова сказать о своём детстве. Вот, я к нему и иду.
В конце концов мы все идем к родителям. А как ещё? Родители нас сюда отправили и отсюда возьмут. Мы здесь гости.
– Верите в потусторонний мир?
– Это даже не разговор. Понимаете, это безумие. Моё метание между религиями – это страшное дело. Реально, не мысленно. Был в церквях, в синагогах, даже в мусульманских мечетях. Искал очень долго. И я нашёл покой, а правды не нашёл. Не нашёл правды, потому что она почему-то в представлении верующих христиан имеет мир, обозначенный только на картинах, на иконах, в календарях. Воли божьей нет. Создал нас и бросил. Ему все равно болеем ли мы, страдаем. Остается надеяться только на себя. Но всё равно я тяготею к Церкви, и с Христом мне хорошо, как-то тихо.
– А раньше вы говорили, что вам хорошо, когда надо преодолевать препятствия, нравится бороться.
– Ну, когда я один, то хочу, чтобы было тихо. А когда надо защищать своё дело... Вспоминается фраза, которую я как-то произнес: «Он боялся за свою жизнь, потому что убивали не его, а замысел», – это для меня основное и решающее направление. Когда нет замысла ничего не хочешь, а если ничего не хочешь, начинается слабость и надо уходить из театра. И я не люблю, когда трогают мой замысел, не люблю, когда меня просто хотят изжить.
Недавно нашёл в ящике стола перстень, который мне кто-то подарил. Перстень мне понравился, надел его, и увидел на нем надпись: «Одинокому весь мир пустыня». Для меня в этой фразе есть очень глубокий смысл.
– Мне кажется, что одиночество – не ваш удел. Вокруг вас так много замечательных, талантливых людей. Помню, вы говорили, что можете «найти ключик» к любому человеку, но только, если он вам симпатичен, он ваш. По каким критериям вы определяете, что тот, или иной человек – ваш?
– По каким? В романе Курта Воннегута «Колыбель для кошки» есть такое определение – люди одного караса. Карас – это неформальное сообщество людей, которое характеризуется признаками личного знакомства, близкого социального положения, сходного душевного настроя и характеристик. Очень точно подмечено. Я был знаком с Куртом Воннегутом, он обладал потрясающим чувством юмора, и я считаю его близким мне человеком. В мире никто не ставил пьес по его произведениям, а я в свое время поставил в театре Советской армии «Странствия Билли Пилигрима» по его роману «Бойня номер 5, или Крестовый поход детей». Вот такие люди, как Воннегут – это мои люди, и я как-то сразу их узнаю. И мои люди всегда со мной, другое дело, что они уходят из жизни, и я потерял очень многих.
Вы знаете, интересная история. По вечерам я нуждаюсь, как многие из нас, в собеседнике. Когда поздно, когда темно, когда уныло… У меня есть хороший собеседник – это моя жена. Но она не должна быть единственным собеседником, поэтому я начинаю мысленно перебирать тех, с кем можно поговорить. И обнаруживаю, что никого уже нет, смотрю записную книжку в телефоне, и там тоже почти никого нет. Можно целый день просидеть одному дома и ни с кем не поговорить, даже позвонить некому. Что случилось? Оказывается, я дружил в основном только с пожилыми людьми, и они ушли. Я вдруг осознал, что старых друзей уже нет, а заводить новых невозможно и не нужно.
– Чем же вас привлекали пожилые люди?
– Они привлекали меня своим внутренним миром, были интересны, как личности. И потом, главным образом, меня всегда интересует мир до меня. Что будет впереди, меня совершенно не беспокоит, что сейчас – я знаю.
Мне трудно вам передать, как я люблю прошлое. И всегда любил, с детства. Я не создан для будущего. Знаю, что будут жить мои книги, будут жить мои воспоминания. То есть будет жить какой-то свод моих соображений, мыслей, представлений. В этом я уверен. Но у меня нет ни малейшего желания увидеть, что будет потом. Потому что я уже видел прекрасные вещи, изумительные, и лучшего мне не покажут.
Если посмотрите моего «Гамлета», то поймёте это все из последнего монолога, который, кажется, будет читать не Гамлет, а я. Внутри спектакля есть три моих монолога.
– Знаю, что вы большой поклонник таланта Пушкина и, в связи с этим хочу спросить – станет ли «наше всё» персонажем спектакля «Гамлет. Сюжет», как это было с «Лесом» Островского, в котором Александр Сергеевич присутствовал на сцене и даже играл на балалайке?
– Пушкин – моё гетто, мой загон, моё подспорье и культурное, и мужское. Он просто во мне. У меня дома много фотографий и среди них Александр Сергеевич. И, когда я выхожу из дома, то обязательно прикасаюсь к этой фотографии. Постою возле него немного и только потом выйду из дома.
Даже курс, который в этом году я набрал в ГИТИСе, называется «Пушкинский курс». Мы будем изучать стихи Пушкина, работать над спектаклями по его произведениям. И я вложу все усилия, всё умение, своё сердце – всё вложу в Пушкина.
– В ваших постановках присутствуют элементы клоунады, и актеры это с удовольствием принимают. Смех и слёзы в спектаклях всегда рядом, и зритель сначала хохочет от души, а потом так же искренне грустит вместе с героями пьесы.
– То, что наши актеры все клоуны, это они мне подражают. Я специально их собирал такими. Обязательно, чтобы были ловкие, весёлые, цирковые, смешные, пластичные и с юмором. Театр наш на этом построен.
Что касается постановок... Делать это очень сложно, потому что мой жанр, в основном, коллаж. Я сознательно превращаю пьесы в коллажи и только после этого начинаю их ставить. Мир создан из фрагментов, и я его как бы собираю заново, а потом начинаю с этим работать. Это меня очень увлекает.
Скажу вам даже, я этого нигде не говорил абсолютно точно – я ставлю не пьесу, а мои впечатления от этой пьесы, возникшие давно. То есть я не беру пьесу случайно, она есть в моей жизни. Тот же «Лес» и «Гамлет», я их знаю издавна, у меня отношение к ним какое-то эмоциональное. Есть память о некоторых моментах, особенно меня впечатливших. Эти моменты сводят меня с ума, я должен их поставить. И я ставлю их, а всё остальное уже подтягиваю к ним.
Но я этом не оригинален. Всеволод Эмильевич Мейерхольд никогда не ставил спектакли от начала и до конца. Он вообще это ненавидел. Он выбирал 2-3 сцены, главные для него, и их ставил, репетировал. А остальную часть работы делали помощники режиссера.
Повторять его не надо, конечно, но можно учитывать. Благодаря Мейерхольду ты понимаешь о театре что-то такое, что тебе стыдно работать плохо. Но и подражать ему нельзя. Я вообще никогда не пытался кому-то подражать.
– Вам незачем это делать, потому что у вас свой почерк, свое видение мира.
– Да, наверное, свой. Я никому не подражал, но охотно цитировал. Вот сейчас буду репетировать «Гамлета» и там ещё не хватает нескольких сцен, я обязательно использую дополнительную литературу, и меня могут обвинить в том, что это чужая цитата.
Для меня сейчас главное – написать, поставить, рассказать. И главное – жить. А жить удаётся все меньше и меньше. Мне это не нравится. Не знаю, как вам даже объяснить это. Все-таки ты с кем-то доживаешь жизнь: с театром, с актёрами, со своей труппой, но она меняется. У меня было четыре труппы, но все изжиты. Я имею в виду, все умерли.
У меня и сейчас прекрасные актеры, но вспоминаешь тех, своих. До слёз. Забвение меня терзает, просто терзает. Никогда не будет тех, кто был со мною раньше – Любы Полищук, яркой, красивой женщины, Виктора Гвоздицкого и многих других.
Я всегда ищу ярких и неповторимых. Все те, кто похож на кого-то, меня абсолютно не интересуют. Таких неповторимых немного в жизни, но они есть в моем театре. Мне вообще везёт на талантливых людей. Грустно только что их меньше стало и друзей тоже почти не осталось.
Я не хочу, чтобы умирали близкие. Но это же идиотизм. Надо принимать жизнь, как она есть, а мне не кажется жизнь жизнью. Жизнь – это то, что возникло в моем сердце и в душе.
К сожалению, мой зритель тоже умер. Тот зритель, которого я хотел бы видеть в зале. Конечно, рождаются новые люди, поклонники нашего театра, они существуют, они живут, но я уже в них не вникаю, я не знаю, кто они. В зрительном зале находится много людей, но моих среди них очень мало, поэтому за каждого из них надо бороться.
– Какая-то грустная беседа у нас получилась в преддверии вашего юбилея.
– Мне грустно, что уходят мои друзья, что моих зрителей становится всё меньше… Меня грустит мой возраст.
Но давайте о делах текущих. За месяц до премьеры я организую вечер, который будет называться «Накануне «Гамлета». Он будет сделан по моим интервью, отрывкам прозы и записям песен в исполнении Марка Бернеса. А сейчас я уже в поисках того, что можно поставить после «Гамлет. Сюжет».
Для новой постановки ищу материал лёгкий, пустой. Но пока не нахожу. Возможно, это будет Гоголь, причем не всё произведение, а только история какого-то отдельного персонажа.
Правда, признаюсь, есть у меня одна пьеса. Её написала для меня Новелла Матвеева, называется «Трактир «Четвереньки». Пьеса в стихах, о том, как люди выходили из трактира на четвереньках. Ты читаешь и тебе очень смешно, а потом вдруг узнаешь, что это утопленники и становится не до смеха. Вот такой поворот. Это мои «Пираты карибского моря».
– В одном из интервью вы сказали, что настоящий театр – про любовь. Какой смысл вы вкладываете в это понятие?
– Без любви ничего нельзя создать. Если я не люблю, то спектакль не ставлю. Я должен быть, во-первых, влюблён в кого-то физически. Всю свою жизнь. Это для меня, ну, как маяк в темноте. Мир в тебе самом ещё бурлит. Хотя иногда это обман.
Сейчас плохой период репетиций, потому что я в них не заинтересован. Мне все равно что на сцене, я прогоняю сцены, делаю замечания, чаще всего беспощадные, беспардонные, грубые. И я недоволен собой. Артисты мои в ответ молчат, не хотят обидеть, потому что они не хотят уходить из мира, который меня окружает.
Как режиссер я, возможно, даже деспотичный, но только не кричу, не унижаю. Просто очень настойчив. Правда, мне не приходится быть особенно жестким, потому что актеры меня любят, я живу в любви.
– К своему юбилею вы готовите не только премьеру, но и выпустили новые книги. Чему они посвящены?
– Две книги, которые я написал по заказу издательства «Искусство XXI века» о режиссуре. Это такие воспоминания и размышления о деятелях театра, с кем сводила меня судьба. Я отдал должное своим театральным предшественникам, если так можно сказать, на которых при их жизни не обращал внимания. И мне кажется, что это мужской поступок.
Вообще мужских поступков есть целый ряд. И для меня один из них, очень важный – вернуть нашему театру его здание в саду «Эрмитаж». Я борюсь за него уже почти десять лет, и, кажется, наконец-то появилась реальная надежда, что эта борьба приведет к положительному финалу. Во всяком случае Сергей Семенович Собянин несколько месяцев назад подчеркнуто говорил, что это одна из трех построек, самых важных и пообещал, что ремонт начнут в ноябре. Очень надеюсь, что на сей раз так и будет.
Я подумал, чем мне порадовать людей, когда театр вновь обретет свой дом в саду «Эрмитаж». И решил, что лучшим подарком станет спектакль-карнавал, в котором будет много ярких красок, танцев, песен, веселья. Одним словом – праздник! И вот над этим я сейчас размышляю.
– Я не жду этого юбилея, – рассказал «Театралу» в преддверии дня рождения Михаил Левитин, – и думаю, может уехать в Вышний Волочёк на озера… не оставаться здесь, на этом запланированном пышном мероприятии. Слушать, как кто-то будет ругать «Гамлет. Сюжет», а его будут ругать обязательно. Но я не для них это делал, не для обсуждения. Я обескураживаю критиков, которые спрашивают зачем я буду делать «Гамлета»? Отвечаю: «Хочу увидеть отца», – и всё, исчерпывающе.
Спектакль я адресую молодежи лет шестнадцати-восемнадцати. Потому что внутри пьесы настоящая свобода и вопросы правильно поставлены. Других просто нет, Гамлет исчерпал все вопросы, которые можно поставить перед человечеством. Он спросил абсолютно всё, что необходимо для того, чтобы дальше жить. Чтобы быть честным человеком, а быть честным – это совсем неплохо.
– Вы сказали, что посвящаете эту постановку своему отцу. Как в спектакле будет развиваться эта тема?
– Как она будет развиваться, вы увидите на премьере. Могу только сказать – не сложно, фокусов не требуется ровным счётом никаких. Просто сын хочет к отцу. Вы знаете, это такое чувство… я очень теряюсь без него, как ни странно. Отец – это то, что связано с моим совершенно прекрасным детством. Благодаря отцу я не могу ни одного плохого слова сказать о своём детстве. Вот, я к нему и иду.
В конце концов мы все идем к родителям. А как ещё? Родители нас сюда отправили и отсюда возьмут. Мы здесь гости.
– Верите в потусторонний мир?
– Это даже не разговор. Понимаете, это безумие. Моё метание между религиями – это страшное дело. Реально, не мысленно. Был в церквях, в синагогах, даже в мусульманских мечетях. Искал очень долго. И я нашёл покой, а правды не нашёл. Не нашёл правды, потому что она почему-то в представлении верующих христиан имеет мир, обозначенный только на картинах, на иконах, в календарях. Воли божьей нет. Создал нас и бросил. Ему все равно болеем ли мы, страдаем. Остается надеяться только на себя. Но всё равно я тяготею к Церкви, и с Христом мне хорошо, как-то тихо.
– А раньше вы говорили, что вам хорошо, когда надо преодолевать препятствия, нравится бороться.
– Ну, когда я один, то хочу, чтобы было тихо. А когда надо защищать своё дело... Вспоминается фраза, которую я как-то произнес: «Он боялся за свою жизнь, потому что убивали не его, а замысел», – это для меня основное и решающее направление. Когда нет замысла ничего не хочешь, а если ничего не хочешь, начинается слабость и надо уходить из театра. И я не люблю, когда трогают мой замысел, не люблю, когда меня просто хотят изжить.
Недавно нашёл в ящике стола перстень, который мне кто-то подарил. Перстень мне понравился, надел его, и увидел на нем надпись: «Одинокому весь мир пустыня». Для меня в этой фразе есть очень глубокий смысл.
– Мне кажется, что одиночество – не ваш удел. Вокруг вас так много замечательных, талантливых людей. Помню, вы говорили, что можете «найти ключик» к любому человеку, но только, если он вам симпатичен, он ваш. По каким критериям вы определяете, что тот, или иной человек – ваш?
– По каким? В романе Курта Воннегута «Колыбель для кошки» есть такое определение – люди одного караса. Карас – это неформальное сообщество людей, которое характеризуется признаками личного знакомства, близкого социального положения, сходного душевного настроя и характеристик. Очень точно подмечено. Я был знаком с Куртом Воннегутом, он обладал потрясающим чувством юмора, и я считаю его близким мне человеком. В мире никто не ставил пьес по его произведениям, а я в свое время поставил в театре Советской армии «Странствия Билли Пилигрима» по его роману «Бойня номер 5, или Крестовый поход детей». Вот такие люди, как Воннегут – это мои люди, и я как-то сразу их узнаю. И мои люди всегда со мной, другое дело, что они уходят из жизни, и я потерял очень многих.
Вы знаете, интересная история. По вечерам я нуждаюсь, как многие из нас, в собеседнике. Когда поздно, когда темно, когда уныло… У меня есть хороший собеседник – это моя жена. Но она не должна быть единственным собеседником, поэтому я начинаю мысленно перебирать тех, с кем можно поговорить. И обнаруживаю, что никого уже нет, смотрю записную книжку в телефоне, и там тоже почти никого нет. Можно целый день просидеть одному дома и ни с кем не поговорить, даже позвонить некому. Что случилось? Оказывается, я дружил в основном только с пожилыми людьми, и они ушли. Я вдруг осознал, что старых друзей уже нет, а заводить новых невозможно и не нужно.
– Чем же вас привлекали пожилые люди?
– Они привлекали меня своим внутренним миром, были интересны, как личности. И потом, главным образом, меня всегда интересует мир до меня. Что будет впереди, меня совершенно не беспокоит, что сейчас – я знаю.
Мне трудно вам передать, как я люблю прошлое. И всегда любил, с детства. Я не создан для будущего. Знаю, что будут жить мои книги, будут жить мои воспоминания. То есть будет жить какой-то свод моих соображений, мыслей, представлений. В этом я уверен. Но у меня нет ни малейшего желания увидеть, что будет потом. Потому что я уже видел прекрасные вещи, изумительные, и лучшего мне не покажут.
Если посмотрите моего «Гамлета», то поймёте это все из последнего монолога, который, кажется, будет читать не Гамлет, а я. Внутри спектакля есть три моих монолога.
– Знаю, что вы большой поклонник таланта Пушкина и, в связи с этим хочу спросить – станет ли «наше всё» персонажем спектакля «Гамлет. Сюжет», как это было с «Лесом» Островского, в котором Александр Сергеевич присутствовал на сцене и даже играл на балалайке?
– Пушкин – моё гетто, мой загон, моё подспорье и культурное, и мужское. Он просто во мне. У меня дома много фотографий и среди них Александр Сергеевич. И, когда я выхожу из дома, то обязательно прикасаюсь к этой фотографии. Постою возле него немного и только потом выйду из дома.
Даже курс, который в этом году я набрал в ГИТИСе, называется «Пушкинский курс». Мы будем изучать стихи Пушкина, работать над спектаклями по его произведениям. И я вложу все усилия, всё умение, своё сердце – всё вложу в Пушкина.
– В ваших постановках присутствуют элементы клоунады, и актеры это с удовольствием принимают. Смех и слёзы в спектаклях всегда рядом, и зритель сначала хохочет от души, а потом так же искренне грустит вместе с героями пьесы.
– То, что наши актеры все клоуны, это они мне подражают. Я специально их собирал такими. Обязательно, чтобы были ловкие, весёлые, цирковые, смешные, пластичные и с юмором. Театр наш на этом построен.
Что касается постановок... Делать это очень сложно, потому что мой жанр, в основном, коллаж. Я сознательно превращаю пьесы в коллажи и только после этого начинаю их ставить. Мир создан из фрагментов, и я его как бы собираю заново, а потом начинаю с этим работать. Это меня очень увлекает.
Скажу вам даже, я этого нигде не говорил абсолютно точно – я ставлю не пьесу, а мои впечатления от этой пьесы, возникшие давно. То есть я не беру пьесу случайно, она есть в моей жизни. Тот же «Лес» и «Гамлет», я их знаю издавна, у меня отношение к ним какое-то эмоциональное. Есть память о некоторых моментах, особенно меня впечатливших. Эти моменты сводят меня с ума, я должен их поставить. И я ставлю их, а всё остальное уже подтягиваю к ним.
Но я этом не оригинален. Всеволод Эмильевич Мейерхольд никогда не ставил спектакли от начала и до конца. Он вообще это ненавидел. Он выбирал 2-3 сцены, главные для него, и их ставил, репетировал. А остальную часть работы делали помощники режиссера.
Повторять его не надо, конечно, но можно учитывать. Благодаря Мейерхольду ты понимаешь о театре что-то такое, что тебе стыдно работать плохо. Но и подражать ему нельзя. Я вообще никогда не пытался кому-то подражать.
– Вам незачем это делать, потому что у вас свой почерк, свое видение мира.
– Да, наверное, свой. Я никому не подражал, но охотно цитировал. Вот сейчас буду репетировать «Гамлета» и там ещё не хватает нескольких сцен, я обязательно использую дополнительную литературу, и меня могут обвинить в том, что это чужая цитата.
Для меня сейчас главное – написать, поставить, рассказать. И главное – жить. А жить удаётся все меньше и меньше. Мне это не нравится. Не знаю, как вам даже объяснить это. Все-таки ты с кем-то доживаешь жизнь: с театром, с актёрами, со своей труппой, но она меняется. У меня было четыре труппы, но все изжиты. Я имею в виду, все умерли.
У меня и сейчас прекрасные актеры, но вспоминаешь тех, своих. До слёз. Забвение меня терзает, просто терзает. Никогда не будет тех, кто был со мною раньше – Любы Полищук, яркой, красивой женщины, Виктора Гвоздицкого и многих других.
Я всегда ищу ярких и неповторимых. Все те, кто похож на кого-то, меня абсолютно не интересуют. Таких неповторимых немного в жизни, но они есть в моем театре. Мне вообще везёт на талантливых людей. Грустно только что их меньше стало и друзей тоже почти не осталось.
Я не хочу, чтобы умирали близкие. Но это же идиотизм. Надо принимать жизнь, как она есть, а мне не кажется жизнь жизнью. Жизнь – это то, что возникло в моем сердце и в душе.
К сожалению, мой зритель тоже умер. Тот зритель, которого я хотел бы видеть в зале. Конечно, рождаются новые люди, поклонники нашего театра, они существуют, они живут, но я уже в них не вникаю, я не знаю, кто они. В зрительном зале находится много людей, но моих среди них очень мало, поэтому за каждого из них надо бороться.
– Какая-то грустная беседа у нас получилась в преддверии вашего юбилея.
– Мне грустно, что уходят мои друзья, что моих зрителей становится всё меньше… Меня грустит мой возраст.
Но давайте о делах текущих. За месяц до премьеры я организую вечер, который будет называться «Накануне «Гамлета». Он будет сделан по моим интервью, отрывкам прозы и записям песен в исполнении Марка Бернеса. А сейчас я уже в поисках того, что можно поставить после «Гамлет. Сюжет».
Для новой постановки ищу материал лёгкий, пустой. Но пока не нахожу. Возможно, это будет Гоголь, причем не всё произведение, а только история какого-то отдельного персонажа.
Правда, признаюсь, есть у меня одна пьеса. Её написала для меня Новелла Матвеева, называется «Трактир «Четвереньки». Пьеса в стихах, о том, как люди выходили из трактира на четвереньках. Ты читаешь и тебе очень смешно, а потом вдруг узнаешь, что это утопленники и становится не до смеха. Вот такой поворот. Это мои «Пираты карибского моря».
– В одном из интервью вы сказали, что настоящий театр – про любовь. Какой смысл вы вкладываете в это понятие?
– Без любви ничего нельзя создать. Если я не люблю, то спектакль не ставлю. Я должен быть, во-первых, влюблён в кого-то физически. Всю свою жизнь. Это для меня, ну, как маяк в темноте. Мир в тебе самом ещё бурлит. Хотя иногда это обман.
Сейчас плохой период репетиций, потому что я в них не заинтересован. Мне все равно что на сцене, я прогоняю сцены, делаю замечания, чаще всего беспощадные, беспардонные, грубые. И я недоволен собой. Артисты мои в ответ молчат, не хотят обидеть, потому что они не хотят уходить из мира, который меня окружает.
Как режиссер я, возможно, даже деспотичный, но только не кричу, не унижаю. Просто очень настойчив. Правда, мне не приходится быть особенно жестким, потому что актеры меня любят, я живу в любви.
– К своему юбилею вы готовите не только премьеру, но и выпустили новые книги. Чему они посвящены?
– Две книги, которые я написал по заказу издательства «Искусство XXI века» о режиссуре. Это такие воспоминания и размышления о деятелях театра, с кем сводила меня судьба. Я отдал должное своим театральным предшественникам, если так можно сказать, на которых при их жизни не обращал внимания. И мне кажется, что это мужской поступок.
Вообще мужских поступков есть целый ряд. И для меня один из них, очень важный – вернуть нашему театру его здание в саду «Эрмитаж». Я борюсь за него уже почти десять лет, и, кажется, наконец-то появилась реальная надежда, что эта борьба приведет к положительному финалу. Во всяком случае Сергей Семенович Собянин несколько месяцев назад подчеркнуто говорил, что это одна из трех построек, самых важных и пообещал, что ремонт начнут в ноябре. Очень надеюсь, что на сей раз так и будет.
Я подумал, чем мне порадовать людей, когда театр вновь обретет свой дом в саду «Эрмитаж». И решил, что лучшим подарком станет спектакль-карнавал, в котором будет много ярких красок, танцев, песен, веселья. Одним словом – праздник! И вот над этим я сейчас размышляю.
