Молодые авторы рубрики «Журфак Театрала» пишут тексты не только о премьерных постановках, но иногда и об успешно идущих репертуарных спектаклях. В Высшей школе сценических искусств Константина Райкина в репертуаре театра «Сатирикон» с 2019 года идет спектакль «Мой папа – Питер Пэн». Наряду с «Р» Юрия Бутусова и «Четырьмя Тиранами» Константина Райкина пульсирует яркая постановка Нади Кубайлат.
Из читки пьесы Керен Климовски и дальнейшей лаборатории с первым курсом Константина Райкина в ВШСИ режиссер создал исследование механизма памяти. Главный герой Даня расследует события, предшествующие дню самоубийства отца.
Для этого художник Денис Сазонов конструирует прямоугольную жёлтую сцену-коробку с открывающимися и закрывающимися дверьми лифта. Этаж подсознания. Цветовое и пространственное решение намечает едкую атмосферу спектакля, воздух пропитан тревогой ожидания. По жёлтой комнате в алом классическом костюме разгуливает Капитан Крюк (Ярослав Медведев). Из лифта в жёлтом костюме выходит рассказчик, взрослый Даня (Константин Новичков). Персонажи не взаимодействуют вербально, но видно, как выстроил их общение хореограф Александр Николаев. Они ходят друг за другом, входят в лифт и снова заходят в комнату. Бесконтактное существование актеров с общим магнитным полем, вводит зрителя в пространство подсознательного, иллюстрируя момент, когда вытесненное воспоминание возвращается в систему.
Понимание спектакля видится мне через теорию психоанализа Зигмунда Фрейда о бессознательном. Капитан Крюк, рассказчик и мальчик в белом кигуруми (Алина Доценко) являют три структуры психики: Оно, Я и Сверх-Я. В жёлтую комнату-подсознание вываливаются персонажи из прошлого: мальчик, мама, папа, учительница, а также события, которые герой переваривает день за днём. Таким образом зритель наблюдает сценическое осмысление устройства памяти. Главный герой начинает свой монолог, размышляя о предотвращении своих поступков: «Если бы можно было запросто вернуться в прошлое – только не вообще в прошлое, там на машине времени, а в свое прошлое, в такое очень маленькое личное прошлое. И не то, чтобы вернуться, а как-то там очутиться что ли, на минутку, чтобы успеть поговорить с собой маленьким – что-то самому себе рассказать, посоветовать…» После личной катастрофы, рассказчик решается проработать свой потаенный страх, устранить гнетущий внутренний конфликт.
Текст пьесы Керен Климовски произносится речитативом, напоминая эстетику абстрактного русского хип-хопа. Актеры театра «Сатирикон» в точности передают тон экзистенциального бормотания, вводя зрителя в ирреальное состояние. Повествование на сцене необходимо, чтобы зритель чувственно подключился. Узнал себя в событиях происходящих с мальчиком, вспомнил свои обиды и потаённые страхи, перекочевавшие из детства.
Инициирующее событие пьесы запускается признанием отца: «Малыш… Я и есть Питер Пэн. Питер Пэн – это я». Реакция Константина Новичкова (рассказчика) на это заявление – то, за чем необходимо пристально наблюдать. Его внутренним действием увеличивается мощность спектакля. Он как большое ухо, улавливает каждое слово, произнесенное на сцене. Когда концентрация внимания актера зашкаливает, и густая внутренняя энергия выплёскивается после ссоры родителей, тело Константина Новичкова напрягается как оголённый нерв. Мышцы его рук, туловища и ног работают в постоянном сокращении. Словно сломленный «робот», застегивает он невидимые пуговицы пиджака, пытаясь соединить не укладывающиеся события в сознании сына. «Мне кажется они любили друг другу даже тогда», – говорит взрослый Даня.
Хореограф Александр Николаев для персонажей взрослых неспроста задал роботизированную, сжатую мышцами телесность. Подобная пластика – это попытка отделить значимость взрослого мира от детского восприятия. Тотальная непластичность и рамочность тел артистов также подчеркивает внутренний конфликт Дани, его психическую травму. Мальчик в белом кигуруми (Алиса Доценко) – последний островок свободы в кошмарах взрослого. Потому, существует она на сцене, безусловно, держа и отыгрывая, позу слабенького зайчонка на протяжении спектакля.
Контактный дуэт Капитана Крюка и взрослого Дани на электронно-абстрактный саунд подчеркивает фрустрацию рассказчика. В музыке присутствуют секвенсоры с преобладанием сильной доли, а также зацикленные паттерны аналоговых драм-машин, отсылающих нас к раннему «Крафтверк». Музыка и пластика расшифровываются здесь как «Загрузка». «Разблокировка воспоминания». Сцена же драки Питера Пэна и Капитана Крюка, есть физический театр в ощутимом его проявлении. Это прием, когда актеры лупят друг друга так сильно, что слышны звуки затрещин и видны красные пятна от ударов. Так жестоко разделывается автор с нашими сердцами, пробуждая в нас собственные боли. И только тонкие мыльные пузыри летают по сцене, возвещая надежду на гармонию в сознании рассказчика.
Тема пьесы Керен Климовски также разговор со зрителем о феномене смерти. Людей безвозвратно закапывают в землю или их души улетают на небеса? Надя Кубайлат в спектакле «Мой папа – Питер Пэн» оставляет финал открытым. Потому что только нашему восприятию решать, погиб ли папа Дани или улетел как Питер Пэн.
Из читки пьесы Керен Климовски и дальнейшей лаборатории с первым курсом Константина Райкина в ВШСИ режиссер создал исследование механизма памяти. Главный герой Даня расследует события, предшествующие дню самоубийства отца.
Для этого художник Денис Сазонов конструирует прямоугольную жёлтую сцену-коробку с открывающимися и закрывающимися дверьми лифта. Этаж подсознания. Цветовое и пространственное решение намечает едкую атмосферу спектакля, воздух пропитан тревогой ожидания. По жёлтой комнате в алом классическом костюме разгуливает Капитан Крюк (Ярослав Медведев). Из лифта в жёлтом костюме выходит рассказчик, взрослый Даня (Константин Новичков). Персонажи не взаимодействуют вербально, но видно, как выстроил их общение хореограф Александр Николаев. Они ходят друг за другом, входят в лифт и снова заходят в комнату. Бесконтактное существование актеров с общим магнитным полем, вводит зрителя в пространство подсознательного, иллюстрируя момент, когда вытесненное воспоминание возвращается в систему.
Понимание спектакля видится мне через теорию психоанализа Зигмунда Фрейда о бессознательном. Капитан Крюк, рассказчик и мальчик в белом кигуруми (Алина Доценко) являют три структуры психики: Оно, Я и Сверх-Я. В жёлтую комнату-подсознание вываливаются персонажи из прошлого: мальчик, мама, папа, учительница, а также события, которые герой переваривает день за днём. Таким образом зритель наблюдает сценическое осмысление устройства памяти. Главный герой начинает свой монолог, размышляя о предотвращении своих поступков: «Если бы можно было запросто вернуться в прошлое – только не вообще в прошлое, там на машине времени, а в свое прошлое, в такое очень маленькое личное прошлое. И не то, чтобы вернуться, а как-то там очутиться что ли, на минутку, чтобы успеть поговорить с собой маленьким – что-то самому себе рассказать, посоветовать…» После личной катастрофы, рассказчик решается проработать свой потаенный страх, устранить гнетущий внутренний конфликт.
Текст пьесы Керен Климовски произносится речитативом, напоминая эстетику абстрактного русского хип-хопа. Актеры театра «Сатирикон» в точности передают тон экзистенциального бормотания, вводя зрителя в ирреальное состояние. Повествование на сцене необходимо, чтобы зритель чувственно подключился. Узнал себя в событиях происходящих с мальчиком, вспомнил свои обиды и потаённые страхи, перекочевавшие из детства.
Инициирующее событие пьесы запускается признанием отца: «Малыш… Я и есть Питер Пэн. Питер Пэн – это я». Реакция Константина Новичкова (рассказчика) на это заявление – то, за чем необходимо пристально наблюдать. Его внутренним действием увеличивается мощность спектакля. Он как большое ухо, улавливает каждое слово, произнесенное на сцене. Когда концентрация внимания актера зашкаливает, и густая внутренняя энергия выплёскивается после ссоры родителей, тело Константина Новичкова напрягается как оголённый нерв. Мышцы его рук, туловища и ног работают в постоянном сокращении. Словно сломленный «робот», застегивает он невидимые пуговицы пиджака, пытаясь соединить не укладывающиеся события в сознании сына. «Мне кажется они любили друг другу даже тогда», – говорит взрослый Даня.
Хореограф Александр Николаев для персонажей взрослых неспроста задал роботизированную, сжатую мышцами телесность. Подобная пластика – это попытка отделить значимость взрослого мира от детского восприятия. Тотальная непластичность и рамочность тел артистов также подчеркивает внутренний конфликт Дани, его психическую травму. Мальчик в белом кигуруми (Алиса Доценко) – последний островок свободы в кошмарах взрослого. Потому, существует она на сцене, безусловно, держа и отыгрывая, позу слабенького зайчонка на протяжении спектакля.
Контактный дуэт Капитана Крюка и взрослого Дани на электронно-абстрактный саунд подчеркивает фрустрацию рассказчика. В музыке присутствуют секвенсоры с преобладанием сильной доли, а также зацикленные паттерны аналоговых драм-машин, отсылающих нас к раннему «Крафтверк». Музыка и пластика расшифровываются здесь как «Загрузка». «Разблокировка воспоминания». Сцена же драки Питера Пэна и Капитана Крюка, есть физический театр в ощутимом его проявлении. Это прием, когда актеры лупят друг друга так сильно, что слышны звуки затрещин и видны красные пятна от ударов. Так жестоко разделывается автор с нашими сердцами, пробуждая в нас собственные боли. И только тонкие мыльные пузыри летают по сцене, возвещая надежду на гармонию в сознании рассказчика.
Тема пьесы Керен Климовски также разговор со зрителем о феномене смерти. Людей безвозвратно закапывают в землю или их души улетают на небеса? Надя Кубайлат в спектакле «Мой папа – Питер Пэн» оставляет финал открытым. Потому что только нашему восприятию решать, погиб ли папа Дани или улетел как Питер Пэн.
