Сергей Плотов – актер, театральный режиссер, поэт и сценарист. Однако его главным призванием, объединившим все любимые профессии, стала драматургия. В прошедшем сезоне из-под его руки вышли инсценировки для спектаклей «Плохие хорошие» в Театре им. Пушкина и «Лев Гурыч Синичкин» в Малом. Мы поговорили с Сергеем Юрьевичем, чтобы больше узнать о мастерстве сценариста и выяснить главные особенности творческого метода театрального драматурга.
- Вы работали с текстами Шекспира и многих других многих других мировых и отечественных классиков. Одна из последних работ – создание сценической версии для спектакля «Плохие хорошие» по Оскару Уайльду в Пушкинском театре. В чем особенность работы с классикой?
- Мне кажется, что, работая с классикой, надо работать в связке с режиссёром, потому что именно он находит решение. Отвечает не на вопрос «что», а на вопросы «как», «зачем» и «почему сегодня». У нас с Евгением Писаревым это вторая совместная работа. До этого был «Почтальон из Лонжюмо» в Новой Опере. Мне с ним очень легко работается. В работе над «Плохие хорошие» сразу нашёлся точный камертон. Второй акт начинается с фразы Патрика: «Аристократизма хочется…». Вот и есть камертон этого спектакля. И ещё один референс: стихотворение Поля Верлена «В саду, где стужей веет от земли, два привиденья в сумерках прошли…». Персонажи этого спектакля – своеобразные призраки того времени.
Это было найдено, а дальше писать было легко. У Уайльда замечательный язык, очень манкий. Я с интересом читал после премьеры комментарии блогеров, которые приводили цитаты из спектакля и писали: «Восхищаюсь тем, насколько современен Уайльд». Хотя настоящих фраз Уайльда в спектакле не больше 15%. Остальное – искусная подделка. И мне приятно, что удалось выдать фальшивого Уайльда за настоящего. Значит, хорошо сделано, значит, точно выдержан стиль. Я результатом доволен. Это очень стильный спектакль. А Писарев вообще очень стильный режиссер.
- Если у Уайльда вы нашли призраков прошлого, то какой ход появился при подготовке текста к премьере «Льва Гурыча Синичкина» в Малом театре?
- Я себе поставил задачу сделать настоящий честный водевиль, убрав архаику. Это было непросто, потому что водевиль сам по себе вроде как архаичный жанр. И это тоже удалось. Зритель реагирует на текст, на историю, на ситуации, но у него нет ощущения, что он попал в нафталин. История всегда важна. Работу над пьесой я начинаю с того, что придумываю мир конкретно этого спектакля, этой вещи. Мир, в котором живут эти персонажи, правила жизни в этом мире, лексику этих персонажей, а она у всех разная. Тогда герои не будут картонными. Слабо владеющие профессией драматурги и режиссёры стараются сделать всё, чтобы зритель заметил их вклад в спектакль. Добавляют вне логики что угодно, переходят без всякого повода с прозы на стихи, например. Загружают спектакль всякими штучками, боясь, что зрители заскучают. Выпендриваются, в общем. Это всё от комплексов и непрофессионализма. Задача драматурга и режиссёра не себя показать, а внятно и интересно рассказать историю.
- Кажется, что именно в классических комедийных текстах особенно важна адаптация и возможность и старое смешное сделать смешным новым. Как перевести исторический контекст юмора в современный формат? Или все же истинно смешное сохраняется в вечности?
- Все делается на истории, на ситуации. Тот же «Лев Гурыч Синичкин или провинциальная дебютантка» — это классический водевиль. Там нету никаких современных словечек, герои не ходят в сегодняшних пиджаках с гаджетами. Но в этом нет неприятной архаики. Потому что работает ситуация. Она понятна зрителю. Так что по хорошей пьесе можно поставить плохой спектакль. Но по плохой пьесе хороший спектакль поставить невозможно.
- А вот что вообще нужно современному зрителю сегодня видеть в театре и на экране?
- Я думаю, человеческие истории по-прежнему востребованы. Иначе не был бы все так же любим Чехов. Ведь люди идут, смотрят его «Вишневый сад», потому что это история про людей. А в чем одеты эти люди и в каком веке они находятся, не так важно, если ты им сочувствуешь, если ты им сопереживаешь. Я, как драматург, обязательно должен кому-то из персонажей (в идеале – каждому) сопереживать в пьесе. Если мне самому персонаж неинтересен, я не смогу написать его интересно и передать этот интерес зрителю.
Мое личное ощущение – зрителям сегодня хочется чего-то радостного. Потому что нерадостное можно посмотреть в окне совершенно бесплатно. Например, спектакли, которые по моим пьесам идут в МДМ – это «Элементарно Хадсон» и «Мамма Мимо!». Это полтора часа чистой радости без антракта. И я знаю, что люди ходят по пять-шесть раз на эти постановки. Они подсаживаются на этот наркотик радости и приходят еще, уже все зная, предвкушая. Приходят за дозой чистого веселья.
- А над чем вообще сегодня зритель смеется? Мы же уже живем в мире мета-иронии.
- Я думаю, смешит узнаваемость. Даже если это чистый фарс и клоунада или ситуация перевертыш, все равно зрители смотрят, узнают ситуации. Они влюбляются в героя и героиню, они сочувствуют им. И не обязательно в комедии. «Ромео и Джульетту» ходит же молодежь смотреть, а сколько лет уже этой пьесе? Довольно много! Но зрители готовы сочувствовать этим влюбившимся детям. Потому что они тоже когда-то либо были, либо хотели быть влюбившимися детьми. Просто у них самих это получилось не так трагично. Зрители идут не обязательно за смехом, они идут за эмоциями. Когда я провожу мастер-классы, я спрашиваю, что именно мы продаем. Иногда отвечают спектакль. Но спектакль — это упаковка. Она может быть простой, как кулёчек из газеты. Или дорогущей. Но внутри у неё должны находиться эмоции. А эмоции рождает внятная, узнаваемая и интересная история.
- Что в этой узнаваемости важнее – сатира или юмор, ирония?
- Я сторонник САМОиронии. Потому что сатира, она все равно рассчитана на некий короткий промежуток. Хотя… В России Салтыкова-Щедрина можно сейчас ставить. И будет ощущение, что написано прямо этим утром. Или Гоголь. Идет же, «Ревизор» во всевозможных вариантах, а это сатира. Но там все равно в основе есть анекдот, в котором задействованы люди. И есть фраза «над кем смеетесь, над собой смеетесь». Сейчас наступил век даже не постиронии, а пост-постиронии. Много накоплено уже культурного багажа. В том же «Льве Гурыча Синичкине» я разместил очень много цитат из Островского, Чехова… Но это оправдано, потому что речь в спектакле идет об актерах. А актеры в основном говорят чужими текстами даже в жизни. Им уютнее чувствовать себя в выученных репликах. Поэтому появление цитат в репликах этих героев абсолютно оправдано. И когда одна из героинь говорит: «Так не доставайся же я никому!», зал хочет, потому что он узнает известную реплику, но в неожиданном контексте.
- Что Вам дала в этом плане сценарная школа отечественных ситкомов? в этом плане что вам дала?
- Изначально, это, конечно, это был чистый заработок. Но и школа. Я учился сценарному делу на семинаре Александра Наумовича Митты, на занятиях у Адама Чейза. И это повлияло на то, как я работаю над пьесами. Например, я не делаю длинные сцены. Это, конечно, киношный прием. И сегодняшние театральные технологии позволяют его применять. Больше нет необходимости соблюдать единство места, время и действия. Можно менять локации практически моментально. А короткие сцены дают динамику всему спектаклю. И ещё хронометраж. Тоже киношное понятие. Меня радует, когда зритель не замечает, как пролетело время до антракта. Значит, все было правильно построено и смонтировано. Значит, люди не следили за часами, не смотрели, кто в чем пришел, не пялились в программку, а просто не могли оторваться от сцены. И не заметили, как пролетело полтора часа.
- Можно сказать, что именно эти работы воспитали целое поколение - зумеров, молодых людей, рожденных в 2000х и искренне любящих такие отечественные мини-сериалы, как «Моя прекрасная няня». Вам приятно такое признание зрителя?
- Конечно, это приятно. Вообще, популярность у «Няни» была дикой, потому что это был первый ситком на российском телевидении. Это адаптация многократно адаптированного во всем мире сериала «Nanny». Потом, по закону рынка, когда поняли, что жанр этот хорошо покупается и продается, уже только ленивый не снимал ситкомы чуть ли не на мобильный телефон. Так, наверное, и должно быть. Просто, когда продукт становится массовым, обязательно встает вопрос качества. Та же история происходит сейчас с мюзиклами. Зрители любят этот жанр, охотно идут на музыкальные спектакли. И практически каждый театр в стране хочет иметь в своём репертуаре мюзикл. В результате возникают поделки. Дешёвые во всех смыслах этого слова. Этакие вокзальные пирожки, которые всё равно расхватают, пока поезд стоит на станции. А уж отравится ими кто-то потом, или нет – это уже не проблема создателей таких пирожков. Они свою задачу выполнили и деньги получили. Деньги небольшие, но, как говорится в одном старом анекдоте: «Пять старушек – и рубль…». Я ни в коей мере не осуждаю создателей такой продукции. Но сам стремлюсь, если продолжать гастрономические аналогии, к высокой кухне.
- Вы говорили, что сейчас музыкальный театр — это самое интересное и любимое направление. В чем особенность именно этого жанра?
- Во-первых, это красиво. Во-вторых, когда есть отличная музыка, рождается ощущение праздника. А праздника всегда хочется зрителю. Мне нравится заведомая театральность этого жанра. И степень условности, которая есть в музыкальном театре, тоже привлекательна.
- В каком состоянии сейчас жанр мюзикла в России?
- Жанр очень востребован. Есть потрясающие мюзикловые композиторы. Например, Евгений Загот, Артур Байдо и ещё несколько мастеров, понимающих особенности этого жанра… Но в целом на сегодняшний день работ высокого класса не так много, как хотелось бы. Хотя они есть. И не обязательно в Москве. Я, например, очень люблю спектакль «Семейка Адамс» Большого Тюменского драматического театра. Или «Маугли» Питерского театра эстрады. Поставившая их Дарья Борисова - очень хороший режиссер. На очень высоком уровне сегодня работает Красноярский музыкальный театр. Туда пришла на должность главного режиссёра Джемма Аветисян. Вообще – провинциальность, это не про географию, а про способ мыслить.
- Расскажите, как Вы писали либретто для мюзиклов «Мамма Мимо!» и «Всё о Золушке».
— Спектакль «Всё о Золушке» в Театре Мюзикла – это моя визитная карточка, которой исполнилось 11 лет в этом году. И она по-прежнему является хитом этого театра, обожаемым и зрителями, и актерами. Это как у Тарантино «Криминальное чтиво». Есть легенда, что кто-то ему сказал: «Вы ничего не сняли лучше «Криминального чтива»!». На что он ответил: «А кто снял?». И если мне кто-то скажет: «Вы ничего не написали лучше, чем «Всё о Золушке», я могу ответить: «А кто написал?». Это сейчас была самоирония, если что.
А «Мамма Миммо, или мюзикл пошел не так» в МДМ — это история про попытку поставить мюзикл и про встречающиеся на этом пути препятствия. Идею спектакля предложил продюсер Дмитрий Богачёв. Мы перенесли действие этой истории в выдуманный городок Семиозерск, в самодеятельный театр с названием «Отверженные». Герои все, конечно фрики, но уже через пару минут зритель об этом забывает и начинает всем очень сопереживать. Еще одна работа «Элементарно Хадсон или дело о собаке Б.». Идея тоже была мне предложена Дмитрием Богачёвым. Это такая откровенная игра в Викторианскую Британию. Точнее даже – игра в наше представление о ней. Но это не мюзикл, это спектакль с песнями замечательного композитора Игоря Зубкова. Он мастер шлягера. Его мелодии потом из ушей не вытряхнуть – ходишь и несколько дней напеваешь. Так вот, мы придумали, что Холмс собрал музыкальную группу из лондонского отребья, назвали эту группу «Союз рыжих» и они поют баллады, основанные на сюжетах разных рассказов о Холмсе. Очень смешные баллады.
- Во Вашему рассказу видно, что у драматурга есть замечательная возможность при написании сценария проиграть за всех! Рождается у Вас такое желание, как у артиста в прошлом?
- Я собрал все профессии, которыми занимался, в одну, и оказалось, что это и есть мое любимое дело на сегодня. Я пока пишу – и сыграю за всех., и в голове поставлю и решу сцены. Мне очень нравится этим заниматься. У меня нет выходных, но меня это не смущает. Лучший отдых – смена занятий. Поэтому я сегодня занимаюсь одной пьесой, завтра другой, послезавтра музыкальными номерами для третьей. И это очень радует.
- Но несмотря на завершение карьеры артиста, у вас сохранилось желание выходить на сцену и в публичное пространство со своими стихами. Что она вам дает?
- Да, со стихами я выхожу периодически на своих вечерах. И этого хватает. Ломки без публичных выступлений у меня нет. Мне достаточно выйти после успешной премьеры на поклон, а потом встать в углу (я люблю на таких поклонах где-то с краю оказываться), и все! Дальше можно только радоваться, что все получилось, спектакль выпущен, и что уже надо заниматься чем-то другим, новым.
- Помню вы писали, что в пубертатный период приходит желание рефлексировать в рифму. Но, в общем-то, насколько известно, в своё время именно эту пубертатную рифму и ваши стихи похвалил Евгений Евтушенко. А что вот сейчас может вам продемонстрировать и доказать успех вашей работы?
- Для начинающего поэта это была огромная похвала. Мне было 15 лет. Жил я в городе Омске. И ко мне после слов Евтушенко на кривой козе не подъехать было! Меня сам Евтушенко хвалит, он мне даже письмо написал!
А сегодня для меня самое важное – это желание зрителей прийти еще и еще раз на уже увиденный спектакль. В самом начале работы драматургом был период, когда самого факта появления твоего имени на афише было достаточно, чтобы воспарить над землей. И даже неважно, удачный получился спектакль, или неудачный... Вон - я на афише! Потом это слава богу прошло. И теперь я достаточно объективно отношусь к своим работам и к спектаклям по своим пьесам.
- Смогли бы Вы выбрать одни из своих любимых?
- «Все о Золушке» в Театре Мюзикла, «Завещание Чарльза Адамса» в театре Мастерская Петра Фоменко, «Плохие хорошие» в театре Пушкина, «Всегда зовите Долли» и «Лев Гурыч Синичкин» в Малом театре, моя версия «Амадея» в театре Вахтангова… Много, в общем.
- Над чем работаете сейчас?
- Осенью в Малом театре должна выйти премьера моей версии «Виндзорских насмешниц» Шекспира. Ох, я там разгулялся! А еще наметилась очень интересная работа с Анатолием Шульевым для исторической сцены Театра Вахтангова. Не могу пока раскрыть подробности, но для этого спектакля я вновь пытаюсь создать вместе с режиссером особый мир, а персонажей сделать объемными. Это непросто. Но если получится, а я уверен, что получится, то будет хорошо. До этого мы с Шульевым сделали сценическую версию романа «Перекресток». Это инсценировка по роману о школьниках, выпускной которых пришелся на 21 июня 1941 года. На Симоновской сцене состоится премьера в ноябре. Это очень человеческая история, в которой играют молодые актеры, практически ровесники своих героев. Думаю, это будет очень трогательный спектакль.
Также у меня идет работа с компанией «Бродвей Москва» над музыкальными номерами для нового большого проекта. А еще, спустя 11 лет после выпуска «Все о Золушке», я возвращаюсь в Театр Мюзикла с ещё одной сказочной историей, которая будет интересна и взрослым, и детям. В общем – планов громадьё. В 17 лет я себя отождествлял с Треплевым. А сейчас я Тригорин - «пишу, как на перекладных». И мне это нравится.
- Вы работали с текстами Шекспира и многих других многих других мировых и отечественных классиков. Одна из последних работ – создание сценической версии для спектакля «Плохие хорошие» по Оскару Уайльду в Пушкинском театре. В чем особенность работы с классикой?
- Мне кажется, что, работая с классикой, надо работать в связке с режиссёром, потому что именно он находит решение. Отвечает не на вопрос «что», а на вопросы «как», «зачем» и «почему сегодня». У нас с Евгением Писаревым это вторая совместная работа. До этого был «Почтальон из Лонжюмо» в Новой Опере. Мне с ним очень легко работается. В работе над «Плохие хорошие» сразу нашёлся точный камертон. Второй акт начинается с фразы Патрика: «Аристократизма хочется…». Вот и есть камертон этого спектакля. И ещё один референс: стихотворение Поля Верлена «В саду, где стужей веет от земли, два привиденья в сумерках прошли…». Персонажи этого спектакля – своеобразные призраки того времени.
Это было найдено, а дальше писать было легко. У Уайльда замечательный язык, очень манкий. Я с интересом читал после премьеры комментарии блогеров, которые приводили цитаты из спектакля и писали: «Восхищаюсь тем, насколько современен Уайльд». Хотя настоящих фраз Уайльда в спектакле не больше 15%. Остальное – искусная подделка. И мне приятно, что удалось выдать фальшивого Уайльда за настоящего. Значит, хорошо сделано, значит, точно выдержан стиль. Я результатом доволен. Это очень стильный спектакль. А Писарев вообще очень стильный режиссер.
- Если у Уайльда вы нашли призраков прошлого, то какой ход появился при подготовке текста к премьере «Льва Гурыча Синичкина» в Малом театре?
- Я себе поставил задачу сделать настоящий честный водевиль, убрав архаику. Это было непросто, потому что водевиль сам по себе вроде как архаичный жанр. И это тоже удалось. Зритель реагирует на текст, на историю, на ситуации, но у него нет ощущения, что он попал в нафталин. История всегда важна. Работу над пьесой я начинаю с того, что придумываю мир конкретно этого спектакля, этой вещи. Мир, в котором живут эти персонажи, правила жизни в этом мире, лексику этих персонажей, а она у всех разная. Тогда герои не будут картонными. Слабо владеющие профессией драматурги и режиссёры стараются сделать всё, чтобы зритель заметил их вклад в спектакль. Добавляют вне логики что угодно, переходят без всякого повода с прозы на стихи, например. Загружают спектакль всякими штучками, боясь, что зрители заскучают. Выпендриваются, в общем. Это всё от комплексов и непрофессионализма. Задача драматурга и режиссёра не себя показать, а внятно и интересно рассказать историю.
- Кажется, что именно в классических комедийных текстах особенно важна адаптация и возможность и старое смешное сделать смешным новым. Как перевести исторический контекст юмора в современный формат? Или все же истинно смешное сохраняется в вечности?
- Все делается на истории, на ситуации. Тот же «Лев Гурыч Синичкин или провинциальная дебютантка» — это классический водевиль. Там нету никаких современных словечек, герои не ходят в сегодняшних пиджаках с гаджетами. Но в этом нет неприятной архаики. Потому что работает ситуация. Она понятна зрителю. Так что по хорошей пьесе можно поставить плохой спектакль. Но по плохой пьесе хороший спектакль поставить невозможно.
- А вот что вообще нужно современному зрителю сегодня видеть в театре и на экране?
- Я думаю, человеческие истории по-прежнему востребованы. Иначе не был бы все так же любим Чехов. Ведь люди идут, смотрят его «Вишневый сад», потому что это история про людей. А в чем одеты эти люди и в каком веке они находятся, не так важно, если ты им сочувствуешь, если ты им сопереживаешь. Я, как драматург, обязательно должен кому-то из персонажей (в идеале – каждому) сопереживать в пьесе. Если мне самому персонаж неинтересен, я не смогу написать его интересно и передать этот интерес зрителю.
Мое личное ощущение – зрителям сегодня хочется чего-то радостного. Потому что нерадостное можно посмотреть в окне совершенно бесплатно. Например, спектакли, которые по моим пьесам идут в МДМ – это «Элементарно Хадсон» и «Мамма Мимо!». Это полтора часа чистой радости без антракта. И я знаю, что люди ходят по пять-шесть раз на эти постановки. Они подсаживаются на этот наркотик радости и приходят еще, уже все зная, предвкушая. Приходят за дозой чистого веселья.
- А над чем вообще сегодня зритель смеется? Мы же уже живем в мире мета-иронии.
- Я думаю, смешит узнаваемость. Даже если это чистый фарс и клоунада или ситуация перевертыш, все равно зрители смотрят, узнают ситуации. Они влюбляются в героя и героиню, они сочувствуют им. И не обязательно в комедии. «Ромео и Джульетту» ходит же молодежь смотреть, а сколько лет уже этой пьесе? Довольно много! Но зрители готовы сочувствовать этим влюбившимся детям. Потому что они тоже когда-то либо были, либо хотели быть влюбившимися детьми. Просто у них самих это получилось не так трагично. Зрители идут не обязательно за смехом, они идут за эмоциями. Когда я провожу мастер-классы, я спрашиваю, что именно мы продаем. Иногда отвечают спектакль. Но спектакль — это упаковка. Она может быть простой, как кулёчек из газеты. Или дорогущей. Но внутри у неё должны находиться эмоции. А эмоции рождает внятная, узнаваемая и интересная история.
- Что в этой узнаваемости важнее – сатира или юмор, ирония?
- Я сторонник САМОиронии. Потому что сатира, она все равно рассчитана на некий короткий промежуток. Хотя… В России Салтыкова-Щедрина можно сейчас ставить. И будет ощущение, что написано прямо этим утром. Или Гоголь. Идет же, «Ревизор» во всевозможных вариантах, а это сатира. Но там все равно в основе есть анекдот, в котором задействованы люди. И есть фраза «над кем смеетесь, над собой смеетесь». Сейчас наступил век даже не постиронии, а пост-постиронии. Много накоплено уже культурного багажа. В том же «Льве Гурыча Синичкине» я разместил очень много цитат из Островского, Чехова… Но это оправдано, потому что речь в спектакле идет об актерах. А актеры в основном говорят чужими текстами даже в жизни. Им уютнее чувствовать себя в выученных репликах. Поэтому появление цитат в репликах этих героев абсолютно оправдано. И когда одна из героинь говорит: «Так не доставайся же я никому!», зал хочет, потому что он узнает известную реплику, но в неожиданном контексте.
- Что Вам дала в этом плане сценарная школа отечественных ситкомов? в этом плане что вам дала?
- Изначально, это, конечно, это был чистый заработок. Но и школа. Я учился сценарному делу на семинаре Александра Наумовича Митты, на занятиях у Адама Чейза. И это повлияло на то, как я работаю над пьесами. Например, я не делаю длинные сцены. Это, конечно, киношный прием. И сегодняшние театральные технологии позволяют его применять. Больше нет необходимости соблюдать единство места, время и действия. Можно менять локации практически моментально. А короткие сцены дают динамику всему спектаклю. И ещё хронометраж. Тоже киношное понятие. Меня радует, когда зритель не замечает, как пролетело время до антракта. Значит, все было правильно построено и смонтировано. Значит, люди не следили за часами, не смотрели, кто в чем пришел, не пялились в программку, а просто не могли оторваться от сцены. И не заметили, как пролетело полтора часа.
- Можно сказать, что именно эти работы воспитали целое поколение - зумеров, молодых людей, рожденных в 2000х и искренне любящих такие отечественные мини-сериалы, как «Моя прекрасная няня». Вам приятно такое признание зрителя?
- Конечно, это приятно. Вообще, популярность у «Няни» была дикой, потому что это был первый ситком на российском телевидении. Это адаптация многократно адаптированного во всем мире сериала «Nanny». Потом, по закону рынка, когда поняли, что жанр этот хорошо покупается и продается, уже только ленивый не снимал ситкомы чуть ли не на мобильный телефон. Так, наверное, и должно быть. Просто, когда продукт становится массовым, обязательно встает вопрос качества. Та же история происходит сейчас с мюзиклами. Зрители любят этот жанр, охотно идут на музыкальные спектакли. И практически каждый театр в стране хочет иметь в своём репертуаре мюзикл. В результате возникают поделки. Дешёвые во всех смыслах этого слова. Этакие вокзальные пирожки, которые всё равно расхватают, пока поезд стоит на станции. А уж отравится ими кто-то потом, или нет – это уже не проблема создателей таких пирожков. Они свою задачу выполнили и деньги получили. Деньги небольшие, но, как говорится в одном старом анекдоте: «Пять старушек – и рубль…». Я ни в коей мере не осуждаю создателей такой продукции. Но сам стремлюсь, если продолжать гастрономические аналогии, к высокой кухне.
- Вы говорили, что сейчас музыкальный театр — это самое интересное и любимое направление. В чем особенность именно этого жанра?
- Во-первых, это красиво. Во-вторых, когда есть отличная музыка, рождается ощущение праздника. А праздника всегда хочется зрителю. Мне нравится заведомая театральность этого жанра. И степень условности, которая есть в музыкальном театре, тоже привлекательна.
- В каком состоянии сейчас жанр мюзикла в России?
- Жанр очень востребован. Есть потрясающие мюзикловые композиторы. Например, Евгений Загот, Артур Байдо и ещё несколько мастеров, понимающих особенности этого жанра… Но в целом на сегодняшний день работ высокого класса не так много, как хотелось бы. Хотя они есть. И не обязательно в Москве. Я, например, очень люблю спектакль «Семейка Адамс» Большого Тюменского драматического театра. Или «Маугли» Питерского театра эстрады. Поставившая их Дарья Борисова - очень хороший режиссер. На очень высоком уровне сегодня работает Красноярский музыкальный театр. Туда пришла на должность главного режиссёра Джемма Аветисян. Вообще – провинциальность, это не про географию, а про способ мыслить.
- Расскажите, как Вы писали либретто для мюзиклов «Мамма Мимо!» и «Всё о Золушке».
— Спектакль «Всё о Золушке» в Театре Мюзикла – это моя визитная карточка, которой исполнилось 11 лет в этом году. И она по-прежнему является хитом этого театра, обожаемым и зрителями, и актерами. Это как у Тарантино «Криминальное чтиво». Есть легенда, что кто-то ему сказал: «Вы ничего не сняли лучше «Криминального чтива»!». На что он ответил: «А кто снял?». И если мне кто-то скажет: «Вы ничего не написали лучше, чем «Всё о Золушке», я могу ответить: «А кто написал?». Это сейчас была самоирония, если что.
А «Мамма Миммо, или мюзикл пошел не так» в МДМ — это история про попытку поставить мюзикл и про встречающиеся на этом пути препятствия. Идею спектакля предложил продюсер Дмитрий Богачёв. Мы перенесли действие этой истории в выдуманный городок Семиозерск, в самодеятельный театр с названием «Отверженные». Герои все, конечно фрики, но уже через пару минут зритель об этом забывает и начинает всем очень сопереживать. Еще одна работа «Элементарно Хадсон или дело о собаке Б.». Идея тоже была мне предложена Дмитрием Богачёвым. Это такая откровенная игра в Викторианскую Британию. Точнее даже – игра в наше представление о ней. Но это не мюзикл, это спектакль с песнями замечательного композитора Игоря Зубкова. Он мастер шлягера. Его мелодии потом из ушей не вытряхнуть – ходишь и несколько дней напеваешь. Так вот, мы придумали, что Холмс собрал музыкальную группу из лондонского отребья, назвали эту группу «Союз рыжих» и они поют баллады, основанные на сюжетах разных рассказов о Холмсе. Очень смешные баллады.
- Во Вашему рассказу видно, что у драматурга есть замечательная возможность при написании сценария проиграть за всех! Рождается у Вас такое желание, как у артиста в прошлом?
- Я собрал все профессии, которыми занимался, в одну, и оказалось, что это и есть мое любимое дело на сегодня. Я пока пишу – и сыграю за всех., и в голове поставлю и решу сцены. Мне очень нравится этим заниматься. У меня нет выходных, но меня это не смущает. Лучший отдых – смена занятий. Поэтому я сегодня занимаюсь одной пьесой, завтра другой, послезавтра музыкальными номерами для третьей. И это очень радует.
- Но несмотря на завершение карьеры артиста, у вас сохранилось желание выходить на сцену и в публичное пространство со своими стихами. Что она вам дает?
- Да, со стихами я выхожу периодически на своих вечерах. И этого хватает. Ломки без публичных выступлений у меня нет. Мне достаточно выйти после успешной премьеры на поклон, а потом встать в углу (я люблю на таких поклонах где-то с краю оказываться), и все! Дальше можно только радоваться, что все получилось, спектакль выпущен, и что уже надо заниматься чем-то другим, новым.
- Помню вы писали, что в пубертатный период приходит желание рефлексировать в рифму. Но, в общем-то, насколько известно, в своё время именно эту пубертатную рифму и ваши стихи похвалил Евгений Евтушенко. А что вот сейчас может вам продемонстрировать и доказать успех вашей работы?
- Для начинающего поэта это была огромная похвала. Мне было 15 лет. Жил я в городе Омске. И ко мне после слов Евтушенко на кривой козе не подъехать было! Меня сам Евтушенко хвалит, он мне даже письмо написал!
А сегодня для меня самое важное – это желание зрителей прийти еще и еще раз на уже увиденный спектакль. В самом начале работы драматургом был период, когда самого факта появления твоего имени на афише было достаточно, чтобы воспарить над землей. И даже неважно, удачный получился спектакль, или неудачный... Вон - я на афише! Потом это слава богу прошло. И теперь я достаточно объективно отношусь к своим работам и к спектаклям по своим пьесам.
- Смогли бы Вы выбрать одни из своих любимых?
- «Все о Золушке» в Театре Мюзикла, «Завещание Чарльза Адамса» в театре Мастерская Петра Фоменко, «Плохие хорошие» в театре Пушкина, «Всегда зовите Долли» и «Лев Гурыч Синичкин» в Малом театре, моя версия «Амадея» в театре Вахтангова… Много, в общем.
- Над чем работаете сейчас?
- Осенью в Малом театре должна выйти премьера моей версии «Виндзорских насмешниц» Шекспира. Ох, я там разгулялся! А еще наметилась очень интересная работа с Анатолием Шульевым для исторической сцены Театра Вахтангова. Не могу пока раскрыть подробности, но для этого спектакля я вновь пытаюсь создать вместе с режиссером особый мир, а персонажей сделать объемными. Это непросто. Но если получится, а я уверен, что получится, то будет хорошо. До этого мы с Шульевым сделали сценическую версию романа «Перекресток». Это инсценировка по роману о школьниках, выпускной которых пришелся на 21 июня 1941 года. На Симоновской сцене состоится премьера в ноябре. Это очень человеческая история, в которой играют молодые актеры, практически ровесники своих героев. Думаю, это будет очень трогательный спектакль.
Также у меня идет работа с компанией «Бродвей Москва» над музыкальными номерами для нового большого проекта. А еще, спустя 11 лет после выпуска «Все о Золушке», я возвращаюсь в Театр Мюзикла с ещё одной сказочной историей, которая будет интересна и взрослым, и детям. В общем – планов громадьё. В 17 лет я себя отождествлял с Треплевым. А сейчас я Тригорин - «пишу, как на перекладных». И мне это нравится.
