На фестивале «Театральный бульвар» опробовали новый формат паблик-токов – семейный. О первых шагах к театру, стихах из детства и, конечно, о музыке рассказали Игорь Золотовицкий, Вера Харыбина, их сыновья Леша и Саша – режиссеры, которые, кроме спектаклей, создают «огненный рок-н-ролл» вперемешку со стендапом.
Город детства
Игорь Золотовицкий: Ташкент в 1960-е годы – это в основном город эвакуированных людей, тех, кто, как мои мама и папа, остались после эвакуации. И, конечно же, это город, где жила Ахматова, где Щусев построил Театр оперы и балета, где во Дворце пионеров раньше было представительство императора российского в Средней Азии. Это был – и есть – большой культурный центр.
В Москве я уже почти 50 лет, в Ташкенте прожил всего 17 лет, но все равно это мой родной город, это прекрасные воспоминания, это могилки моих родителей, бабушек и дедушек, тётей и дядей, потому что большая была диаспора с папиной и с маминой стороны. Собирались вместе все родственники, неважно, далёкие или близкие. Эта прекрасная традиция постепенно распадалась, потому что распалась страна, все и разъехались, и поумирали... Сейчас уже нет того контакта, нет той тактильности.
Встреча с театром
Вера Харыбина: Я москвичка, горжусь этим и люблю Москву. Мои родители – инженеры, работали в МАИ, и мы долго жили в общежитии для преподавателей. Когда мне было семь, мама заболела. Папа брал с собой на охоту и на рыбалку, а сестра записывала во всевозможные кружки. Поэтому я занималась музыкой, художественной гимнастикой. Потом оказалась в студии пантомимы, где встретилась уже с будущими коллегами по театру. В 9-м классе пришла в студию Олега Павловича Табакова. Любыми способами пробиралась в театры, смотрела «Гамлета» с Высоцким, и, конечно, все спектакли Эфроса. Моим кумиром была Ольга Яковлева. Я не верю сама себе, что сейчас играю с ней в одном спектакле («Жаркое ковидное лето» на Новой сцене МХТ). Это до сих пор кажется невероятным.
Судьбоносная запись
Игорь Золотовицкий: Я пошёл записываться в шахматный кружок, а записался в драматический. И это было моё счастье, потому что вела его прекрасный педагог, профессиональный режиссёр Ольга Карловна Фиала. Она прошла всю войну, в театре работать не стала, но была максималисткой – и всё у нас было по-взрослому: младшая группа – как первый курс театрального вуза, средняя группа – как второй, а со старшей группой ставили спектакли. Многие из известных актёров прошли через этот драмкружок: и Саша Самойленко, и Виктор Вержбицкий, и Джаник Файзиев, и Александр Кузин, народный артист и театральный педагог из Ярославля.
Родители знали, что, если я, правильный мальчик, прогуливаю школу, надо искать меня в театре. Это была судьбоносная запись в шахматный кружок. С тех пор я в шахматы не играю.
Леша и Саша. Детские травмы
– Мама 20 лет проработала в Театре сатиры, поэтому я очень люблю сатиру и театр. Спектакль «Малыш и Карлсон» я смотрел каждый раз, а «Пеппи длинный чулок», где мама играла главную роль, не помню. Она рассказывает, что, когда выходила на поклоны, в зале мальчик кричал: «Это моя мама!» Саша, скорее всего, кричал. Но она утверждает, что я. Зато очень хорошо помню «Бочку мёда, или Волшебницы тоже ошибаются», где мама была главным злодеем. В общем, такие детские травмы… Потом я участвовал в спектакле «Воительница» с Верой Кузьмичной Васильевой и был восьмым Малышом Спартака Мишулина, не поймите превратно.
– А я, видимо, десятым.
– Ты не был никогда.
– Я был Малышом.
– Ты не был Малышом.
– Это не ложные воспоминания. Я помню, как был Малышом.
– Это твоя фантомная боль. Малышом ты никогда не был.
– Я Малыш!
Стихи из детства
Вера Харыбина: Я очень люблю детские стихи Эдварда Лира. «Щипцы для орехов» – одно из самых любимых. Я читала эти стихотворения маленькому Алёше, зачитала книжку до дыр. Однажды пришла на один из первых концертов его группы Fire Granny, и вдруг он запел «Щипцы для орехов сказали соседям – Блестящим и тонким щипцам для конфет». Это было непередаваемо!
И я была потрясена, когда привела Алёшу поступать в первый класс, учительница спросила: «А какое у тебя любимое стихотворение?» И вдруг он читает лермонтовский «Утёс». Хотя я никогда не заставляла это учить наизусть. Просто однажды мы ехали в такси, и я сказала, что из поэзии больше всего люблю эти строчки Лермонтова, особенно последние, они написаны с таким сочетанием звуков, звуковых интервалов, которое, как и в музыке (в Lacrimos’е это есть), вызывает слезы: «И тихонько плачу я в пустыне». Прочитала стихотворение и забыла об этом. А Алеша запомнил.
Лучший панч
Леша Золотовицкий: Помнишь, как Саша заканчивал начальную школу? Это был просто разрыв. Я плакал. Короче, все дети по очереди читают четверостишия. И только Саша не читает, ему почему-то не раздали стихи. Учитель говорит: «Ну всё, спасибо!» И маленький Саша такой: «Я хочу прочесть». Берет микрофон и говорит:
Научились мы читать,
Научились рисовать.
И что теперь нам делать?..
Он придумал стихотворение на ходу. И это был очень грустный детский голос. Я до сих пор помню. Это лучший панч!
Еще один лучший панч
Игорь Золотовицкий: Мы были во Франции, в Париже, и маленький Алеша с нами. Наши друзья с трудом достали нам билеты на Ариану Мнушкину. Это великий режиссёр, с русскими корнями. И мы говорим: «Алёша, пойдём на «Тартюфа»? – Да-да, конечно». Мы сели на ступеньки, и француз рядом говорит Алёше: «ÇA VA?» То есть «Всё хорошо у тебя?» Алёша отвечает: «Да-да». Потом мы начинаем смотреть долгий, нудный, красивый спектакль. Антракт. Третий звонок, надо возвращаться на наши ступеньки. И всё было бы хорошо, если бы не тот француз. Потому что он посмотрел на Алёшу и опять говорит: «ÇA VA?» Алёша понимает, что сидеть ещё два часа. И вдруг у него выкатываются слезы, как у клоуна: «Я больше не могу! Пожалуйста, простите меня, я ничего не понимаю!» Мы успокаиваем: «Тише-тише», – а все французы смотрят, сама Мнушкина стоит в дверях, и она понимает по-русски. Мы подходим к ней, начинаем вспоминать какие-то французские слова, и Алёша ей говорит: «Простите меня, пожалуйста. Я этого не выдержу!» С того самого момента он полюбил театр.
Первый театр
Саша Золотовицкий: Мы жили и живём рядом с Театром кукол Образцова, куда я любил ходить. Хотя мне нравились даже не столько спектакли, сколько музей: я не понимал, как эти куколки потом оживают. И часы... Было что-то зловеще-таинственное в том, как они открывались и звонили. Это вызывает очень странные эмоции до сих пор. В театре «Тень», в который мама все время водила, тоже была настоящая магия: неживые предметы вдруг что-то такое делают, и ты начинаешь им сопереживать, в них верить.
Мама не особо церемонилась и водила меня на очень взрослые спектакли. На Чеховский фестиваль, когда Лепаж привозил свой безумно долгий и сложный «Липсник». На меня смотрели, типа «что здесь делает ребёнок?» А я сидел с умным видом, как будто понимаю. И круто, что не было возрастного ограничения: сюда можно ходить – сюда нельзя. Я запомнил все эти спектакли и до сих пор о них думаю. Хотя в моменте ничего не было понятно.
Простота и коммуникабельность
Игорь Золотовицкий: С первой попытки я в Школу-студию МХАТ не поступил. Мама сказала: «Хочешь полететь на следующий год? Иди заработай на билеты». И я пошёл на завод. Перед вами – слесарь-ремонтник третьего разряда. Могу разобрать фартук токарного станка. Научили специалисты, которые были эвакуированы на знаменитый Ташкентский авиационный завод. Они понимали, что мне надо идти дальше. Но такие в столовой были вкусные беляши, так я наловчился играть в «козла», в домино…
Потом рискнул поступать во второй раз. И, конечно, было наглостью думать, что почему-то меня должны принять. Это лотерейный билет, на самом деле. И маме моей никто не верил, что я поступил без блата. Она сама не верила. Спросила: «Кто главный во МХАТе?» Я говорю: «Ефремов», – «Возьми дыньку, подари от меня». – «Мама, а как это сделать?» – «Приди просто, скажи, Николай, это вам от мамы».
Это было потрясающе! Простота и коммуникабельность. Она на одну минуту заходила в купе – и выходила со словами: «Значит, сынок, смотри, это тётя Люба, она тебе обувь достанет, твой большой размер, а это дядя Петя…» Мне кажется, сейчас в мире остро не хватает коммуникабельности, когда люди с людьми договариваются.
Некрасов – не театральный рецензент
Леша Золотовицкий: На поступлении я читал «Старшую Эдду», скандинавский эпос, где викинги переговариваются. Поэтому, наверное, меня не взяли в первый год. Я отучился на журналистике, написал диплом на тему «Некрасов – театральный рецензент». Вывод такой: Некрасов – не театральный рецензент. Страниц сто я этому посвятил. Обладаю уникальным знанием: читая газету 19 века, могу понять, что это Некрасов. Потому что он очень плохо писал рецензии. Не тем славен, слава Богу. На пятом курсе я соскочил в Щукинское училище. Помучился два года – понял, что ненавижу оперетту. И поступил в ГИТИС к Олегу Львовичу Кудряшову, на режиссерский курс.
Понять Макнаггетса
С.З: Олег Львович научил читать текст. Звучит легко, но на деле – очень сложно. Реально, для меня самое крутое – это когда Кудряшов разбирал с нами «Макбета».
Л.З.: Это одно из самых больших моих впечатлений. Берем самую проходную сцену в «Макбете», где какой-то там Макнаггетс разговаривает с Макдуффом, – это все режиссеры всегда убирают, потому что там ничего не происходит, – а мы именно эту сцену разбираем неделю, пробуем на ногах, «почему» и «как». Это, прям, настоящее приключение. Это как наука. Ты сталкиваешься с ней, сидишь и думаешь: «Я никогда не смогу так...» То есть я даже не представляю, как должны быть устроены мозги, чтобы ты мог Макнаггетса вот так понять.
С.З.: И до сих пор мы идём к пониманию Макнаггетса. Это весь наш режиссёрский путь.
Художник должен кайфовать
Саша Золотовицкий: Я за демократию в театре... Я считаю, что если нет мемов, шуток и смешных рилсов посреди репетиции, то значит время мы тратим зря. Потому что даже если ты делаешь мрачную жесть, все равно должно быть в процессе весело, и насилия быть не должно. Есть штамп, что театр – немножко про деспотию, про то, что ты должен себя перебороть, сломаться, страдать, а я не считаю, что художник должен страдать. Мне кажется, художник должен кайфовать и угарать.
Детское лицо и детская душа
Саша Золотовицкий: Работать с родителями – страшно, потому что я матерюсь и не смешно шучу на репетициях. Не хочу ударить в грязь лицом… Мне и с какими-то старшими товарищами как режиссёру тяжело: у меня детское лицо и душа детская – и когда взрослым дяденьками и тётеньками приходится давать указания, что делать, чувствую себя не в своей тарелке. А поменять субординацию с родителями – это стрессово. Я чувствовал себя очень странно, когда мы делали с мамой читку на АРТХАБе: вдруг ты становишься главным, а в нашей жизни самая главная – мамочка.
Музыка – это семейное
Вера Харыбина: Мама стояла ночами в очереди, чтобы купить билеты в Большой театр, водила меня на оперу и на балет. Она играла на фортепиано, как и моя бабушка. Поэтому я тоже занималась музыкой и, было время, когда на любой вопрос друзей и родителей отвечала оперной арией или цитатой из песни. Мучила всех, потому что все время пела и, когда за моей старшей сестрой ухаживали молодые люди, я не давала им целоваться, влетала в комнату и говорила: «Концерт!»
Занятия музыкой, действительно, как русский и математика, развивают интеллект. Я сама играла на гитаре, на флейте, на банджо, на губной гармошке, на фортепиано и пела всегда. Мне говорили: «Приходи в гости, только гитару возьми». Короче говоря, музицировать для меня – большое удовольствие. Поэтому мне казалось, что это обязательно нужно моим сыновьям.
Джемовать на ходу
Леша Золотовицкий: Группа Fire Granny появилась, когда Саше было 13, и детское лицо с детской душой было совсем юное. Когда ему 18 исполнилось, он начал материться на репетициях и шутить (Саша говорит, что не смешно, мама говорит, что смешно, истина – где-то посередине) – и мы сразу позвали его в группу.
В Сашином спектакле «Соня-9» в МХТ – вся музыка наша. Это спонтанное искусство. Мы просто начинаем что-то играть, джемовать на ходу. Потом очень много месяцев вспоминаем, что наиграли в первый раз. Никаких жарких споров не бывает. Главный спор – что мы будем есть до и после репетиции. И кто играл Малыша со Спартаком Мишулиным.
Город детства
Игорь Золотовицкий: Ташкент в 1960-е годы – это в основном город эвакуированных людей, тех, кто, как мои мама и папа, остались после эвакуации. И, конечно же, это город, где жила Ахматова, где Щусев построил Театр оперы и балета, где во Дворце пионеров раньше было представительство императора российского в Средней Азии. Это был – и есть – большой культурный центр.
В Москве я уже почти 50 лет, в Ташкенте прожил всего 17 лет, но все равно это мой родной город, это прекрасные воспоминания, это могилки моих родителей, бабушек и дедушек, тётей и дядей, потому что большая была диаспора с папиной и с маминой стороны. Собирались вместе все родственники, неважно, далёкие или близкие. Эта прекрасная традиция постепенно распадалась, потому что распалась страна, все и разъехались, и поумирали... Сейчас уже нет того контакта, нет той тактильности.
Встреча с театром
Вера Харыбина: Я москвичка, горжусь этим и люблю Москву. Мои родители – инженеры, работали в МАИ, и мы долго жили в общежитии для преподавателей. Когда мне было семь, мама заболела. Папа брал с собой на охоту и на рыбалку, а сестра записывала во всевозможные кружки. Поэтому я занималась музыкой, художественной гимнастикой. Потом оказалась в студии пантомимы, где встретилась уже с будущими коллегами по театру. В 9-м классе пришла в студию Олега Павловича Табакова. Любыми способами пробиралась в театры, смотрела «Гамлета» с Высоцким, и, конечно, все спектакли Эфроса. Моим кумиром была Ольга Яковлева. Я не верю сама себе, что сейчас играю с ней в одном спектакле («Жаркое ковидное лето» на Новой сцене МХТ). Это до сих пор кажется невероятным.
Судьбоносная запись
Игорь Золотовицкий: Я пошёл записываться в шахматный кружок, а записался в драматический. И это было моё счастье, потому что вела его прекрасный педагог, профессиональный режиссёр Ольга Карловна Фиала. Она прошла всю войну, в театре работать не стала, но была максималисткой – и всё у нас было по-взрослому: младшая группа – как первый курс театрального вуза, средняя группа – как второй, а со старшей группой ставили спектакли. Многие из известных актёров прошли через этот драмкружок: и Саша Самойленко, и Виктор Вержбицкий, и Джаник Файзиев, и Александр Кузин, народный артист и театральный педагог из Ярославля.
Родители знали, что, если я, правильный мальчик, прогуливаю школу, надо искать меня в театре. Это была судьбоносная запись в шахматный кружок. С тех пор я в шахматы не играю.
Леша и Саша. Детские травмы– Мама 20 лет проработала в Театре сатиры, поэтому я очень люблю сатиру и театр. Спектакль «Малыш и Карлсон» я смотрел каждый раз, а «Пеппи длинный чулок», где мама играла главную роль, не помню. Она рассказывает, что, когда выходила на поклоны, в зале мальчик кричал: «Это моя мама!» Саша, скорее всего, кричал. Но она утверждает, что я. Зато очень хорошо помню «Бочку мёда, или Волшебницы тоже ошибаются», где мама была главным злодеем. В общем, такие детские травмы… Потом я участвовал в спектакле «Воительница» с Верой Кузьмичной Васильевой и был восьмым Малышом Спартака Мишулина, не поймите превратно.
– А я, видимо, десятым.
– Ты не был никогда.
– Я был Малышом.
– Ты не был Малышом.
– Это не ложные воспоминания. Я помню, как был Малышом.
– Это твоя фантомная боль. Малышом ты никогда не был.
– Я Малыш!
Стихи из детства
Вера Харыбина: Я очень люблю детские стихи Эдварда Лира. «Щипцы для орехов» – одно из самых любимых. Я читала эти стихотворения маленькому Алёше, зачитала книжку до дыр. Однажды пришла на один из первых концертов его группы Fire Granny, и вдруг он запел «Щипцы для орехов сказали соседям – Блестящим и тонким щипцам для конфет». Это было непередаваемо!
И я была потрясена, когда привела Алёшу поступать в первый класс, учительница спросила: «А какое у тебя любимое стихотворение?» И вдруг он читает лермонтовский «Утёс». Хотя я никогда не заставляла это учить наизусть. Просто однажды мы ехали в такси, и я сказала, что из поэзии больше всего люблю эти строчки Лермонтова, особенно последние, они написаны с таким сочетанием звуков, звуковых интервалов, которое, как и в музыке (в Lacrimos’е это есть), вызывает слезы: «И тихонько плачу я в пустыне». Прочитала стихотворение и забыла об этом. А Алеша запомнил.
Лучший панч
Леша Золотовицкий: Помнишь, как Саша заканчивал начальную школу? Это был просто разрыв. Я плакал. Короче, все дети по очереди читают четверостишия. И только Саша не читает, ему почему-то не раздали стихи. Учитель говорит: «Ну всё, спасибо!» И маленький Саша такой: «Я хочу прочесть». Берет микрофон и говорит:
Научились мы читать,
Научились рисовать.
И что теперь нам делать?..
Он придумал стихотворение на ходу. И это был очень грустный детский голос. Я до сих пор помню. Это лучший панч!
Еще один лучший панч
Игорь Золотовицкий: Мы были во Франции, в Париже, и маленький Алеша с нами. Наши друзья с трудом достали нам билеты на Ариану Мнушкину. Это великий режиссёр, с русскими корнями. И мы говорим: «Алёша, пойдём на «Тартюфа»? – Да-да, конечно». Мы сели на ступеньки, и француз рядом говорит Алёше: «ÇA VA?» То есть «Всё хорошо у тебя?» Алёша отвечает: «Да-да». Потом мы начинаем смотреть долгий, нудный, красивый спектакль. Антракт. Третий звонок, надо возвращаться на наши ступеньки. И всё было бы хорошо, если бы не тот француз. Потому что он посмотрел на Алёшу и опять говорит: «ÇA VA?» Алёша понимает, что сидеть ещё два часа. И вдруг у него выкатываются слезы, как у клоуна: «Я больше не могу! Пожалуйста, простите меня, я ничего не понимаю!» Мы успокаиваем: «Тише-тише», – а все французы смотрят, сама Мнушкина стоит в дверях, и она понимает по-русски. Мы подходим к ней, начинаем вспоминать какие-то французские слова, и Алёша ей говорит: «Простите меня, пожалуйста. Я этого не выдержу!» С того самого момента он полюбил театр.
Первый театр Саша Золотовицкий: Мы жили и живём рядом с Театром кукол Образцова, куда я любил ходить. Хотя мне нравились даже не столько спектакли, сколько музей: я не понимал, как эти куколки потом оживают. И часы... Было что-то зловеще-таинственное в том, как они открывались и звонили. Это вызывает очень странные эмоции до сих пор. В театре «Тень», в который мама все время водила, тоже была настоящая магия: неживые предметы вдруг что-то такое делают, и ты начинаешь им сопереживать, в них верить.
Мама не особо церемонилась и водила меня на очень взрослые спектакли. На Чеховский фестиваль, когда Лепаж привозил свой безумно долгий и сложный «Липсник». На меня смотрели, типа «что здесь делает ребёнок?» А я сидел с умным видом, как будто понимаю. И круто, что не было возрастного ограничения: сюда можно ходить – сюда нельзя. Я запомнил все эти спектакли и до сих пор о них думаю. Хотя в моменте ничего не было понятно.
Простота и коммуникабельность
Игорь Золотовицкий: С первой попытки я в Школу-студию МХАТ не поступил. Мама сказала: «Хочешь полететь на следующий год? Иди заработай на билеты». И я пошёл на завод. Перед вами – слесарь-ремонтник третьего разряда. Могу разобрать фартук токарного станка. Научили специалисты, которые были эвакуированы на знаменитый Ташкентский авиационный завод. Они понимали, что мне надо идти дальше. Но такие в столовой были вкусные беляши, так я наловчился играть в «козла», в домино…
Потом рискнул поступать во второй раз. И, конечно, было наглостью думать, что почему-то меня должны принять. Это лотерейный билет, на самом деле. И маме моей никто не верил, что я поступил без блата. Она сама не верила. Спросила: «Кто главный во МХАТе?» Я говорю: «Ефремов», – «Возьми дыньку, подари от меня». – «Мама, а как это сделать?» – «Приди просто, скажи, Николай, это вам от мамы».
Это было потрясающе! Простота и коммуникабельность. Она на одну минуту заходила в купе – и выходила со словами: «Значит, сынок, смотри, это тётя Люба, она тебе обувь достанет, твой большой размер, а это дядя Петя…» Мне кажется, сейчас в мире остро не хватает коммуникабельности, когда люди с людьми договариваются.
Некрасов – не театральный рецензент
Леша Золотовицкий: На поступлении я читал «Старшую Эдду», скандинавский эпос, где викинги переговариваются. Поэтому, наверное, меня не взяли в первый год. Я отучился на журналистике, написал диплом на тему «Некрасов – театральный рецензент». Вывод такой: Некрасов – не театральный рецензент. Страниц сто я этому посвятил. Обладаю уникальным знанием: читая газету 19 века, могу понять, что это Некрасов. Потому что он очень плохо писал рецензии. Не тем славен, слава Богу. На пятом курсе я соскочил в Щукинское училище. Помучился два года – понял, что ненавижу оперетту. И поступил в ГИТИС к Олегу Львовичу Кудряшову, на режиссерский курс.
Понять Макнаггетса
С.З: Олег Львович научил читать текст. Звучит легко, но на деле – очень сложно. Реально, для меня самое крутое – это когда Кудряшов разбирал с нами «Макбета».
Л.З.: Это одно из самых больших моих впечатлений. Берем самую проходную сцену в «Макбете», где какой-то там Макнаггетс разговаривает с Макдуффом, – это все режиссеры всегда убирают, потому что там ничего не происходит, – а мы именно эту сцену разбираем неделю, пробуем на ногах, «почему» и «как». Это, прям, настоящее приключение. Это как наука. Ты сталкиваешься с ней, сидишь и думаешь: «Я никогда не смогу так...» То есть я даже не представляю, как должны быть устроены мозги, чтобы ты мог Макнаггетса вот так понять.
С.З.: И до сих пор мы идём к пониманию Макнаггетса. Это весь наш режиссёрский путь.
Художник должен кайфовать
Саша Золотовицкий: Я за демократию в театре... Я считаю, что если нет мемов, шуток и смешных рилсов посреди репетиции, то значит время мы тратим зря. Потому что даже если ты делаешь мрачную жесть, все равно должно быть в процессе весело, и насилия быть не должно. Есть штамп, что театр – немножко про деспотию, про то, что ты должен себя перебороть, сломаться, страдать, а я не считаю, что художник должен страдать. Мне кажется, художник должен кайфовать и угарать.
Детское лицо и детская душа
Саша Золотовицкий: Работать с родителями – страшно, потому что я матерюсь и не смешно шучу на репетициях. Не хочу ударить в грязь лицом… Мне и с какими-то старшими товарищами как режиссёру тяжело: у меня детское лицо и душа детская – и когда взрослым дяденьками и тётеньками приходится давать указания, что делать, чувствую себя не в своей тарелке. А поменять субординацию с родителями – это стрессово. Я чувствовал себя очень странно, когда мы делали с мамой читку на АРТХАБе: вдруг ты становишься главным, а в нашей жизни самая главная – мамочка.
Музыка – это семейное
Вера Харыбина: Мама стояла ночами в очереди, чтобы купить билеты в Большой театр, водила меня на оперу и на балет. Она играла на фортепиано, как и моя бабушка. Поэтому я тоже занималась музыкой и, было время, когда на любой вопрос друзей и родителей отвечала оперной арией или цитатой из песни. Мучила всех, потому что все время пела и, когда за моей старшей сестрой ухаживали молодые люди, я не давала им целоваться, влетала в комнату и говорила: «Концерт!»
Занятия музыкой, действительно, как русский и математика, развивают интеллект. Я сама играла на гитаре, на флейте, на банджо, на губной гармошке, на фортепиано и пела всегда. Мне говорили: «Приходи в гости, только гитару возьми». Короче говоря, музицировать для меня – большое удовольствие. Поэтому мне казалось, что это обязательно нужно моим сыновьям.
Джемовать на ходу
Леша Золотовицкий: Группа Fire Granny появилась, когда Саше было 13, и детское лицо с детской душой было совсем юное. Когда ему 18 исполнилось, он начал материться на репетициях и шутить (Саша говорит, что не смешно, мама говорит, что смешно, истина – где-то посередине) – и мы сразу позвали его в группу.
В Сашином спектакле «Соня-9» в МХТ – вся музыка наша. Это спонтанное искусство. Мы просто начинаем что-то играть, джемовать на ходу. Потом очень много месяцев вспоминаем, что наиграли в первый раз. Никаких жарких споров не бывает. Главный спор – что мы будем есть до и после репетиции. И кто играл Малыша со Спартаком Мишулиным.
