В камерном пространстве Малой сцены Театра им. Маяковского представили последнюю премьеру сезона – «Дядю Ваню» в постановке Юрия Иоффе. Жанровый подзаголовок этой интерпретации пьесы Чехова – трагическая комедия. Здесь соединяются трагедия ушедшей жизни и тоскливо-смешное ожидание счастья. И вся эта драма разворачивается перед зрителем буквально на расстоянии вытянутой руки.
Чеховские постановки в репертуаре театра – подарок, а не закономерность. Зрителю, конечно, знакомы «Вишневый сад» с Марией Бабановой, «Чайка» с Игорем Костолевским и Евгенией Симоновой и «Три сестры» Сергея Арцибашева. Но именно «Дядя Ваня» никогда не ставился ни на одной из площадок Маяковки.
По словам режиссера, вдохновением послужили музыка Шнитке, мелодичность чеховского языка и сама камерность сцены Театра Маяковского. Предложенный Чеховым материал – суровый, порой даже сатирический. Здесь меньше драматического надрыва, а больше чеховского смеха, суть которого должна быть выражена не в ярких и широких жестах, а в мизансценах лиц и эмоций самих героев.
«Легче было бы защититься знанием истории театра и словами о том, что все чеховские комедии сами по себе трагичны. Однако самая трагическая пьеса – «Дядя Ваня». Она по глубине своей трагична. И самая смешная пьеса – это тоже «Дядя Ваня». Как ни странно! Она смешна прежде всего тем, что в жажде и в желании быть счастливыми мы смертны. И поэтому мы смешны. Над нами смерть. И поэтому все остальное смешно», – поделился режиссер Юрий Иоффе.
Музыкальное оформление помогло определить жанр постановки: именно полька Альфреда Шнитке, не раз звучащая на сцене, однажды была услышана режиссером в исполнении Владимира Спивакова и Дениса Мацуева. Это исполнение и вдохновило Юрия Иоффе в работе. В лейтмотиве польки он нашел то необходимое отношение смеющейся смерти, нависшей над каждым человеком.
Душевные терзания грустного и отчаявшегося Ивана Войницкого, безответно влюбленная Соня, безразличный Астров и разочарованная в семейной жизни Елена Андреевна – персонажи Алексея Дякина, Анастасии Дьячук, Дмитрия Гарнова и Анастасии Мишиной проживают свою личную драму находясь буквально в метре от зрителя. Как говорил режиссер, драматургия такого рода, как «Дядя Ваня», является мерилом для определённой части актёров, которые способны сделать шаг к жанровой сложности игры. Поэтому и можно открыть для себя новые проявления персонажей, доступные только в этой интерпретации. Елена Андреевна может показаться более вольной и смелой, даже дерзкой в своем отчаянии. Соня же несет в себе образ все чеховских жертвенных дочерей – она, как и Варя из «Вишневого сада», отдала свою молодость ради счастья других, но не получила взамен даже капли взаимной любви, даже намека на «небо в алмазах». Под этим небом остается одинокий Астров, не любящий никого, даже соблазненную наспех «красотку» и «хищницу» Елену.
«Мне кажется, что у нас у всех есть сложившийся стереотип о чеховских героях. И в нашем представлении собран отдельный образ. И с ним бывает сложно спорить. В нашем спектакле Елена Андреевна не кажется легкомысленной вертихвосткой, которая ничем не занимается и от скуки соблазняет мужчин. Такой Чехов ее не писал. В ней нет маеты, пустоты, безысходности и нет желания найти хоть какое место – есть только невозможность его обрести. Она – лишний человек, она всегда… отдельно. И в спектакле мизансцены простроены так, что все находятся в группе, вдали от нее. Она не может найти свою точку опоры. При всей ее внешней красоте и стройности, ее сжирает внутренняя неустроенность. Вопрос: «Кто я такая и зачем я здесь?» мучает ее постоянно. Как и, наверное, всех героев пьесы. Пожалуй, поэтому в спектакле у нас все герои – немножко Дяди Вани», – поделилась актриса Анастасия Мишина.
Особняком в образной системе спектакля стоит профессор Серебряков. Он помогает определить вертикаль общения героев: находясь на вершине уважения и почитания в семье, Серебряков может либо быть сброшенным с нее, либо покинуть поле зрения и в итоге оставаться «идолом» вдали. Актер Евгений Парамонов, исполняющий роль профессора, рассказал, что при постановке команда отталкивалась от возможного оправдания Серебрякова.
«Рассматривая все известные нам постановки «Дядя Вани» прошлого, например, отснятый спектакль БДТ, мы видим Серебрякова абсолютным воплощением зла! Монстром, который душит всех вокруг себя! – высказался актер. – И уже у зрителя и читателя сложилось мнение, что нужно доверять не ему, а только дяде Ване: ведь тот ничего не соображает, он старый профессор, потерял место… Но как можно доверять мужику, который завидует? Тем более, что не мог в то время профессор Санкт-Петербургского университета быть пустышкой. Мы нашли историческую справку о том, что в университете была «чистка» среди преподавателей после покушения на царя. Так что его выкинули по политическим соображениям. Не может быть такого, что Серебряков один – зло, а остальные все добрые. Где же тогда Чехов? Где его ирония и самоирония? Ведь не бывает все однозначно как в детской сказке. Так реабилитация Серебрякова стала для нас отправной точкой».
По той же вертикали взаимоотношений выстраивается и декорация дома Войницких. Художница Анастасия Глебова создала на сцене не просто уютный интерьер, в котором разворачиваются сцены из деревенской жизни, а настоящую философию соотношения ролей.
«Вертикаль появилась в том смысле, что на вершине находится творец, а все остальные – внизу, – высказался режиссер-постановщик. – Художник, писатель – он наверху, все остальные знают о нем и ему служат. По этому принципу сделана и вертикальная декорация для Малого зала. Вот она вертикаль – движение внутри каждого из нас. Это наша потребность состояться! В чем счастье? Счастье – когда я в чем-то состоялся. В пьесе все работали только на то, чтобы состоялся Серебряков. И он это сделал! А остальные… они никому не нужны. О них никто не знает, у них нет денег. Ведь они делали все только для него. Вот оно – счастье служить художнику! Вот он – «Дядя Ваня»».
Чеховские постановки в репертуаре театра – подарок, а не закономерность. Зрителю, конечно, знакомы «Вишневый сад» с Марией Бабановой, «Чайка» с Игорем Костолевским и Евгенией Симоновой и «Три сестры» Сергея Арцибашева. Но именно «Дядя Ваня» никогда не ставился ни на одной из площадок Маяковки.
По словам режиссера, вдохновением послужили музыка Шнитке, мелодичность чеховского языка и сама камерность сцены Театра Маяковского. Предложенный Чеховым материал – суровый, порой даже сатирический. Здесь меньше драматического надрыва, а больше чеховского смеха, суть которого должна быть выражена не в ярких и широких жестах, а в мизансценах лиц и эмоций самих героев.
«Легче было бы защититься знанием истории театра и словами о том, что все чеховские комедии сами по себе трагичны. Однако самая трагическая пьеса – «Дядя Ваня». Она по глубине своей трагична. И самая смешная пьеса – это тоже «Дядя Ваня». Как ни странно! Она смешна прежде всего тем, что в жажде и в желании быть счастливыми мы смертны. И поэтому мы смешны. Над нами смерть. И поэтому все остальное смешно», – поделился режиссер Юрий Иоффе.Музыкальное оформление помогло определить жанр постановки: именно полька Альфреда Шнитке, не раз звучащая на сцене, однажды была услышана режиссером в исполнении Владимира Спивакова и Дениса Мацуева. Это исполнение и вдохновило Юрия Иоффе в работе. В лейтмотиве польки он нашел то необходимое отношение смеющейся смерти, нависшей над каждым человеком.
Душевные терзания грустного и отчаявшегося Ивана Войницкого, безответно влюбленная Соня, безразличный Астров и разочарованная в семейной жизни Елена Андреевна – персонажи Алексея Дякина, Анастасии Дьячук, Дмитрия Гарнова и Анастасии Мишиной проживают свою личную драму находясь буквально в метре от зрителя. Как говорил режиссер, драматургия такого рода, как «Дядя Ваня», является мерилом для определённой части актёров, которые способны сделать шаг к жанровой сложности игры. Поэтому и можно открыть для себя новые проявления персонажей, доступные только в этой интерпретации. Елена Андреевна может показаться более вольной и смелой, даже дерзкой в своем отчаянии. Соня же несет в себе образ все чеховских жертвенных дочерей – она, как и Варя из «Вишневого сада», отдала свою молодость ради счастья других, но не получила взамен даже капли взаимной любви, даже намека на «небо в алмазах». Под этим небом остается одинокий Астров, не любящий никого, даже соблазненную наспех «красотку» и «хищницу» Елену.
«Мне кажется, что у нас у всех есть сложившийся стереотип о чеховских героях. И в нашем представлении собран отдельный образ. И с ним бывает сложно спорить. В нашем спектакле Елена Андреевна не кажется легкомысленной вертихвосткой, которая ничем не занимается и от скуки соблазняет мужчин. Такой Чехов ее не писал. В ней нет маеты, пустоты, безысходности и нет желания найти хоть какое место – есть только невозможность его обрести. Она – лишний человек, она всегда… отдельно. И в спектакле мизансцены простроены так, что все находятся в группе, вдали от нее. Она не может найти свою точку опоры. При всей ее внешней красоте и стройности, ее сжирает внутренняя неустроенность. Вопрос: «Кто я такая и зачем я здесь?» мучает ее постоянно. Как и, наверное, всех героев пьесы. Пожалуй, поэтому в спектакле у нас все герои – немножко Дяди Вани», – поделилась актриса Анастасия Мишина.Особняком в образной системе спектакля стоит профессор Серебряков. Он помогает определить вертикаль общения героев: находясь на вершине уважения и почитания в семье, Серебряков может либо быть сброшенным с нее, либо покинуть поле зрения и в итоге оставаться «идолом» вдали. Актер Евгений Парамонов, исполняющий роль профессора, рассказал, что при постановке команда отталкивалась от возможного оправдания Серебрякова.
«Рассматривая все известные нам постановки «Дядя Вани» прошлого, например, отснятый спектакль БДТ, мы видим Серебрякова абсолютным воплощением зла! Монстром, который душит всех вокруг себя! – высказался актер. – И уже у зрителя и читателя сложилось мнение, что нужно доверять не ему, а только дяде Ване: ведь тот ничего не соображает, он старый профессор, потерял место… Но как можно доверять мужику, который завидует? Тем более, что не мог в то время профессор Санкт-Петербургского университета быть пустышкой. Мы нашли историческую справку о том, что в университете была «чистка» среди преподавателей после покушения на царя. Так что его выкинули по политическим соображениям. Не может быть такого, что Серебряков один – зло, а остальные все добрые. Где же тогда Чехов? Где его ирония и самоирония? Ведь не бывает все однозначно как в детской сказке. Так реабилитация Серебрякова стала для нас отправной точкой».По той же вертикали взаимоотношений выстраивается и декорация дома Войницких. Художница Анастасия Глебова создала на сцене не просто уютный интерьер, в котором разворачиваются сцены из деревенской жизни, а настоящую философию соотношения ролей.
«Вертикаль появилась в том смысле, что на вершине находится творец, а все остальные – внизу, – высказался режиссер-постановщик. – Художник, писатель – он наверху, все остальные знают о нем и ему служат. По этому принципу сделана и вертикальная декорация для Малого зала. Вот она вертикаль – движение внутри каждого из нас. Это наша потребность состояться! В чем счастье? Счастье – когда я в чем-то состоялся. В пьесе все работали только на то, чтобы состоялся Серебряков. И он это сделал! А остальные… они никому не нужны. О них никто не знает, у них нет денег. Ведь они делали все только для него. Вот оно – счастье служить художнику! Вот он – «Дядя Ваня»».
