«Публике нужен эмоциональный, чувственный выстрел прямо в сердце. Прямое попадание», – решила Алла Сигалова и поставила на моссоветовской сцене «Щастье» – спектакль, где ураганно-отчаянная музыка Владимира Дашкевича соединилась с текстами Маяковского. Пересобранные Юлием Кимом в либретто фолк-оперы «Клоп» полвека назад, они и сегодня несут в себе мощный заряд.
В «Щастье» есть и зрелищность, свойственная мюзиклам, и кричащая простота плакатов, «Окон РОСТА», которые в начале 1920-х Маяковский делал десятками, причем так, будто встряхивал зрителя, хватая за грудки. Примерно то же делает спектакль – темпераментный и громкий, построенный на гротескной, взвинченной пластике и музыкальных темах, где эстрадные мелодии Вертинского, Лещенко, Козина перемешаны с блатными куплетами и фольклором типа частушек и плачей, а еще – с фокстротами, танго, маршами и даже камаринской, без которой не обошлось на «красной свадьбе». Танцы, в которых «разброд и шатание» переходного этапа идет внахлёст с необходимостью держать строй, подгоняет живая музыка.
Пространство, где старорежимная жизнь пошла под снос, занимает сначала металлическая конструкция, «салютующая» авангардистам Лентулову, Кандинскому, Родченко, а заодно – Мейерхольду, который ставил пьесу Маяковского «Клоп». Потом на смену конструктивизму придет серп и молот – этот «красный гигант» водружен прямо на дореволюционный особняк. Здесь за длинным свадебным столом соберутся гости, которые уже «покраснели», как раки, брошенные в кипяток, – под стать новому режиму.
На сцене – десятки артистов, народные массы в эпоху НЭПа: представители и победившего класса, и бывшей элиты, и новой бюрократии. Все они по-разному видят контуры своего счастья и адаптируются к переменам тоже по-разному – кружат на рыночной «толкучке», яростно маршируют, аплодируют и «ликуют» при каждом появлении партийного работника, а он – секретарь всемогущего и незримого товарища Лассальского – может дать или не дать ордер на отдельную жилплощадь, забрать или вернуть патент на бизнес.
Маленький чиновник в большом пиджаке (Дмитрий Подадаев) – с блестящей лысиной и сальным взглядом в круглых очочках – ходит с проверками повсюду: и в драмкружок, где ему тут же устраивают показательное выступление с белыми платочками и синхронными земными поклонами; и на застолье по случаю бракосочетания – сюда он приходит как свадебный генерал, с красной гвоздикой в газете (по всей видимости, «Правда»). И везде высматривает себе любовницу – неважно, пролетарского или буржуазного происхождения. У всех бытовые условия не предполагают «щастья» – а он-то как раз может помочь. И всякий раз показательно достает бумаги, демонстрируя свою эффективность: «Раз – хватаю вашу папку, два – достаю ваше дело, три зачитываю резолюцию, решение…» И никаких бюрократических проволочек. На раз-два-три решает судьбы. Быть или быть парикмахерской мадам Ренессанс (Лилия Волкова)? Быть или не быть свадьбе Зои Березкиной (Дарья Балабанова) – в самом деле, тоненькой, беленькой, как молодая березка – и рабочего Ивана Присыпкина (Михаил Тройник)?
Эти двое сначала поют о своей любви полушепотом ( «Губы окаянные…», знакомые по фильму Никиты Михалкова «Пять вечеров») – на контрасте с громкими, как лозунги, массовыми сценами. Кажется, что счастье у обоих уже в кармане, и без отдельной квартирки. А потом простой парень Присыпкин, взятый в оборот «церемониймейстером» всех приспособленцев (Олег Баян в исполнении Антона Аносова, чертовски обаятельного, как Остап Бендер, и вертлявого, как мелкий бес) – становится «благородным» Скрипкиным с амбициями, но уже без идеалов (отвоеванных, казалось бы, после Первой мировой, Гражданской, как и тишина). «Без бумажки нет квартиры, без квартиры нет любви», – решает он. И быстро меняет свою скромную швею в косынке на эксцентричную маникюршу «из бывших», одетую по последней моде. Эльзевире (Глафира Лебедева) нужен только его профсоюзный билет, а Ивану – её «наступательный» эротизм, платья в блёстках и зеркальный шкаф. Вот оно – щастье?
На роль Ивана Присыпкина – перепутавшего любовь с влечением, а счастье с бытовыми условиями – Алла Сигалова искала «человека, обладающего совершенно безумным темпераментом, сумасшедшим напором», и после первой же репетиции с Михаилом Тройником поняла: это – он. Еще бы, актер с «пожаром внутри» играет с такой самоотдачей, на таком экстремально высоком градусе – буквально на пределе – что, кажется, противопожарный занавес опускают в спектакле действительно в целях безопасности. Выброс энергии идет колоссальный – вот-вот задымит.
Этот Иван – конечно, никакой Пьер, хоть и переобувается в воздухе. Не слишком умный, наивный, простой мужичок, решивший на всех парах ворваться в «красивую жизнь». Но, что важнее, – очень хрупкий: он ломается о какие-то мелочи, какую-то «мишуру» – и этот слом заставляет его метаться между искренностью и пошлостью, между доверием к человеку и «маскировкой», между мечтой и реальной перспективой, а ведь строил немыслимые планы. Думал, жар-птицу поймал за хвост… Как результат – «перегрев» нервной системы. Герой моссоветовской премьеры не понимает до конца, что происходит, теряет самое главное. Но он способен к изменению и прозрению, пусть даже запоздалому, внезапному, как выстрел в сердце … И происходит это сейчас, по горячим следам трагедии, а не спустя полвека, как в «феерической комедии» Маяковского.
В «Щастье» есть и зрелищность, свойственная мюзиклам, и кричащая простота плакатов, «Окон РОСТА», которые в начале 1920-х Маяковский делал десятками, причем так, будто встряхивал зрителя, хватая за грудки. Примерно то же делает спектакль – темпераментный и громкий, построенный на гротескной, взвинченной пластике и музыкальных темах, где эстрадные мелодии Вертинского, Лещенко, Козина перемешаны с блатными куплетами и фольклором типа частушек и плачей, а еще – с фокстротами, танго, маршами и даже камаринской, без которой не обошлось на «красной свадьбе». Танцы, в которых «разброд и шатание» переходного этапа идет внахлёст с необходимостью держать строй, подгоняет живая музыка.
Пространство, где старорежимная жизнь пошла под снос, занимает сначала металлическая конструкция, «салютующая» авангардистам Лентулову, Кандинскому, Родченко, а заодно – Мейерхольду, который ставил пьесу Маяковского «Клоп». Потом на смену конструктивизму придет серп и молот – этот «красный гигант» водружен прямо на дореволюционный особняк. Здесь за длинным свадебным столом соберутся гости, которые уже «покраснели», как раки, брошенные в кипяток, – под стать новому режиму.
На сцене – десятки артистов, народные массы в эпоху НЭПа: представители и победившего класса, и бывшей элиты, и новой бюрократии. Все они по-разному видят контуры своего счастья и адаптируются к переменам тоже по-разному – кружат на рыночной «толкучке», яростно маршируют, аплодируют и «ликуют» при каждом появлении партийного работника, а он – секретарь всемогущего и незримого товарища Лассальского – может дать или не дать ордер на отдельную жилплощадь, забрать или вернуть патент на бизнес. Маленький чиновник в большом пиджаке (Дмитрий Подадаев) – с блестящей лысиной и сальным взглядом в круглых очочках – ходит с проверками повсюду: и в драмкружок, где ему тут же устраивают показательное выступление с белыми платочками и синхронными земными поклонами; и на застолье по случаю бракосочетания – сюда он приходит как свадебный генерал, с красной гвоздикой в газете (по всей видимости, «Правда»). И везде высматривает себе любовницу – неважно, пролетарского или буржуазного происхождения. У всех бытовые условия не предполагают «щастья» – а он-то как раз может помочь. И всякий раз показательно достает бумаги, демонстрируя свою эффективность: «Раз – хватаю вашу папку, два – достаю ваше дело, три зачитываю резолюцию, решение…» И никаких бюрократических проволочек. На раз-два-три решает судьбы. Быть или быть парикмахерской мадам Ренессанс (Лилия Волкова)? Быть или не быть свадьбе Зои Березкиной (Дарья Балабанова) – в самом деле, тоненькой, беленькой, как молодая березка – и рабочего Ивана Присыпкина (Михаил Тройник)? Эти двое сначала поют о своей любви полушепотом ( «Губы окаянные…», знакомые по фильму Никиты Михалкова «Пять вечеров») – на контрасте с громкими, как лозунги, массовыми сценами. Кажется, что счастье у обоих уже в кармане, и без отдельной квартирки. А потом простой парень Присыпкин, взятый в оборот «церемониймейстером» всех приспособленцев (Олег Баян в исполнении Антона Аносова, чертовски обаятельного, как Остап Бендер, и вертлявого, как мелкий бес) – становится «благородным» Скрипкиным с амбициями, но уже без идеалов (отвоеванных, казалось бы, после Первой мировой, Гражданской, как и тишина). «Без бумажки нет квартиры, без квартиры нет любви», – решает он. И быстро меняет свою скромную швею в косынке на эксцентричную маникюршу «из бывших», одетую по последней моде. Эльзевире (Глафира Лебедева) нужен только его профсоюзный билет, а Ивану – её «наступательный» эротизм, платья в блёстках и зеркальный шкаф. Вот оно – щастье? На роль Ивана Присыпкина – перепутавшего любовь с влечением, а счастье с бытовыми условиями – Алла Сигалова искала «человека, обладающего совершенно безумным темпераментом, сумасшедшим напором», и после первой же репетиции с Михаилом Тройником поняла: это – он. Еще бы, актер с «пожаром внутри» играет с такой самоотдачей, на таком экстремально высоком градусе – буквально на пределе – что, кажется, противопожарный занавес опускают в спектакле действительно в целях безопасности. Выброс энергии идет колоссальный – вот-вот задымит. Этот Иван – конечно, никакой Пьер, хоть и переобувается в воздухе. Не слишком умный, наивный, простой мужичок, решивший на всех парах ворваться в «красивую жизнь». Но, что важнее, – очень хрупкий: он ломается о какие-то мелочи, какую-то «мишуру» – и этот слом заставляет его метаться между искренностью и пошлостью, между доверием к человеку и «маскировкой», между мечтой и реальной перспективой, а ведь строил немыслимые планы. Думал, жар-птицу поймал за хвост… Как результат – «перегрев» нервной системы. Герой моссоветовской премьеры не понимает до конца, что происходит, теряет самое главное. Но он способен к изменению и прозрению, пусть даже запоздалому, внезапному, как выстрел в сердце … И происходит это сейчас, по горячим следам трагедии, а не спустя полвека, как в «феерической комедии» Маяковского. 