Начали, как водится, с детства…
«Это готовый сценарий»
«Мы жили в Алтайском крае, на Малиновом озере. Ну, это как полустанок. Если поезд проходил раз в день или какой-нибудь мулёк с рабочими (назывался мулёк), или вагон-клуб раз в месяц, – это считалось событием.
Все праздники, Новый год, День Победы – всё отмечалось не в школе, а в клубе. Клуб – это и есть вокзал. Там и ёлка была, и собрания. В общем, всё на том вокзале.
Врача в такой местности, разумеется, не было (за ним приходилось куда-то ездить), и бабка моя умела лечить травами.
Поэтому когда мама была уже на сносях, у бабушки всё стояло наготове: и чан с водой, и какие-то мешочки с аптекарским сбором, и всякие простынки… Но вышло так, что вместо бабушки роды принимал папка, поскольку он раньше приехал с работы. Точного срока же не знали…
Там сложилась целая история. Мне все говорят: “Опиши её обязательно, это готовый сценарий”.
Значит, жили у нас коровы. А по соседству были лошади, овцы и прочая живность. У многих свое хозяйство. Это 1951 год, война только недавно закончилась, 5 лет прошло.
Отец работал и лесничим, и егерем, и объездчиком – всем в одном лице.
И потом, знаете, у нас всегда почему-то были крупные коровы. Сейчас городские жители будут смеяться, но важная деталь: в любом стаде есть ведущая корова. Она самая крупная, самая сильная. В общем, стадо выбрало нашу корову Жданку главной. Она всегда шла первой со своим огромным выменем. И вот смотрите, какая табель о рангах. Если корова ведущая, тут рядом с ней – её телята, её бычок. И овцы тут же сбоку клином идут. Они не там, где все овцы, а при корове.
1 октября (в мой день рождения) мама набрала старых подсолнухов уже выбитых, хлебных корок и пошла встречать стадо. Она идет и – рассказывала мне потом – стадо движется по дороге ей навстречу, пыль столбом, и вдруг мама чувствует: пора. Только бы домой добежать, чтобы не родить тут же прямо. Кричит: “Жданка, Жданка, Жданка!” И Жданка вроде идет, но медленно...
В общем, прибежала мама домой. Спустя какое-то время подошла Жданка, а вслед за ней – всё остальное стадо. (В зале смех, публика аплодирует.) Всё целиком – к нам во двор, на огород. Я рождаюсь, коровы мычат, потому что доить их надо…
Коровами, естественно, никто не занимался. А наутро бабушка моя вышла на крыльцо и видит: стоят дед с отцом молча ремонтируют забор (коровы-то всё поломали). Бабка говорит: "Ой, хорошо. Ой, как хорошо”. А папка: “Ну, чего ж хорошего-то? Вот починим – будет хорошо”. – “Да нет, столько коров с полным выменем к нам на двор пришли все”. И, действительно, молока было много. А главное, как символично всё сложилось: коровы пришли, и все стояли ждали, пока я родиться должна».
«Свяжу веник с закрытыми глазами»
Если бы Нину Усатову попросили написать очерк на основе одних только фотографий и детских впечатлений, получилось бы произведение, конгениальное, как минимум, работам ее земляка Шукшина. Бесчисленные детали, колоритные образы, характеры, народные приметы, домашние традиции, наблюдения за природой, поверья, бабушкины преданья – всё отразилось во впечатлительном характере, всю жизнь проявляется отзвуками в ролях, повлияло на мироощущение.
«Сейчас разбуди меня среди ночи – поручи связать березовый веник, я сделаю всё с закрытыми глазами, – говорит Нина Николаевна. – Играла однажды в фильме, ко мне подошел художник выстроить кадр: “Вам надо веник плести, вот смотрите: берите веточки так, соединяйте их вот так…” И показывает. Я говорю: “Нет, не так. Могу запатентовать, как веники плести”.
Мы ведь беспрерывно это делали. У меня мозоли на руках лопались. Надо было не просто березу нарубить, а выбрать наиболее подходящие веточки нижние, потом притащить их домой, рассортировать, перевязать, развесить, просушить, причем не на солнце, а под крышей, чтобы продувало их правильно, чтобы они сохраняли в себе немного влаги и при этом в трубочку скручивались. Аромат был божественный».
Встреча с Ниной Усатовой – тот редкий случай, когда ведущая «Театральной гостиной», художественный руководитель Театра им. Ленсовета Лариса Луппиан не успевала задавать вопросы, поскольку каждая возникающая на экране фотография рождала целый каскад воспоминаний. И потому, когда Нина Николаевна сказала, что «с этими вениками целая история была!» – раздался смех и аплодисменты. И дело не столько в очередном увлекательном «сюжете», сколько в наблюдательности актрисы и тонко чувствующей душе – ничего не прошло бесследно, любая деталь так или иначе помогала спектаклю.«Кто видел “Материнское сердце” у нас в БДТ, знают, что моя Авдотья Громова едет в Москву на старом потрепанном “Урале”, – продолжает Нина Усатова. – Мы когда репетировали, режиссер говорит: “Вам приходилось сидеть когда-нибудь на таком?” Я удивилась: “Сидеть!” У моего папки был “Урал”, мы все время на нем ездили: потом расскажу, кстати, как в первый раз сама за руль села (в зале снова одобрительный смех).
Старшее поколение знает, что это военный мотоцикл, его просто так не купить было. А у нас дядя служил в Ташкенте командиром части, и он, записавшись в какую-то немыслимую очередь, купил нам этот “Урал”.
Сейчас поймете причем тут веники. Короче говоря, дядя Толя звонит нам: мол, приезжайте забирать. Ну, представьте 1600 стоил мотоцикл, а у нас папа один работал (на маме – дети и хозяйство). Никаких накоплений, конечно же, не было.
Но мы знали, что мотоцикл рано или поздно придет (он нужен был и для покоса, и для всякой работы) и потому родители придумали плести веники на продажу. Господи, веник стоил всего 10 копеек. Сколько же их связать нужно было! Многое отправляли в тот же Узбекистан, поскольку там нет таких вот берез, как в Сибири. У отца был договор с какой-то баней, где веники стоили 20 копеек, но нам все равно выплачивали по 10.
Сцена из спектакля "Материнское сердце". Фото: Стас Левшин
«Это фильм про любовь»
Лариса Луппиан уточнила: «Кстати, про воображение. Наверняка у вас никаких театров не было и телевизора. Как же это всё возникло?»
Нина Усатова, стараясь не упустить важных деталей, ответила: «Ох, до этого еще столько историй! Как бы всё успеть». И, чувствуя очень теплый прием публики и ободряющие аплодисменты, добавила «буквально несколько штрихов»:
«В детстве я часто бегала одна – то с телятами, то с ягнятами. Хотя зимой мы с соседской ребятней много катались на санках, поскольку дед мой делал такие сани хорошие – дуги, полозья были большие (тогда ведь всё сами делали). Снега выпадало столько, что мы прямо с крыши катились туда в сторону озера. Ребятня набивалась, и вот летишь, летишь над полем – на всю жизнь впечатление.
А в доме у нас за печкой всегда кто-нибудь жил из животных. Например, цыплята или родившийся теленок, если в стойле было холодно. Недавно в театре мы вспоминали, как запахи влияют на человека. У меня была отдельная кровать (она же сундук), которая стояла в горнице за дверью сразу при выходе из кухни. И вот когда я просыпалась, слышала, например, аромат нежнейшей кожи – значит, ночью родился ягненок или жеребенок и его привели к нам обсохнуть. Я бежала к нему знакомиться.
Кадр из фильма "Вот моя деревня" (1985)
Или, бывало, выхожу в кухню: “Мам, сегодня праздник?” – “Праздник. А как ты узнала?” – “Пахнет”. Потому что мама квашню замешивает сдобную.
Всё это весьма будоражило детское воображение, не говоря уже про общение с животными – за всеми надо было ухаживать, за всеми ходить… Мне казалось, они меня понимают. Мы играли, я пела им песни…»
«И все же, как вы заразились театром? В кино ходили или была художественная самодеятельность?» – уточнила Лариса Луппиан.
«Приходил вагон-клуб, – говорит Нина Николаевна с оглядкой на свои детские фотографии. – Взрослый билет стоил 20 копеек, а детям – 5 копеек. Но нас никто туда не звал, да и пятаки не давали. Поэтому мы однажды подошли к киномеханику: “Пустите нас, мы за экраном посидим”. Ну, чтобы взрослым не мешать. И нас пустили. Там было мало что видно, но мы пытались разглядеть персонажей: так, это немец? А это – русский? Кончилось тем, что публика возмутилась: “Малышню сейчас выгоним оттуда. Тут вообще не про немцев. Это фильм про любовь”.
Таким было мое первое путешествие в кино. А потом, кто помнит из старших, в 7 часов вечера по радио начинался “Театр у микрофона”. И вот, все дела уже сделаны, ложишься на печку и слушаешь голос, например, народной артистки СССР Марии Бабановой. И воображаешь себе совершенно другой мир. Завораживали и дикторские комментарии: “Богато обставленная гостиная в старинном купеческом доме. Направо в зал, налево анфилада комнат. Входит лакей”. И вот ты лежишь и всё это себе представляешь. Вроде так просто – сила слова, но как завораживает!
А потом уже, наверное, классе в пятом мы самые первые в поселке купили телевизор “Неман”. Он пришел к нам по почте. И поскольку напряжение в сети всегда было нестабильным, я следила за трансформатором, чтобы стрелка была на 220. К нам приходили соседи, рассаживались на стульях, как в кино, по телевизору шли какие-нибудь “Миколка паровоз” или “Чистое небо”, а я не столько смотрела на экран, сколько на трансформатор, чтобы, не дай бог, не перешкаливало. Крутила ручку напряжения во время показа, поскольку ответственная была.
В старших классах меня посетила мысль: артисты такие же точно люди, как я. Помню, как во время каникул пришла однажды к маме в лесничество в обеденный перерыв: “Мам, давай я тебе монолог прочитаю?!” И я ей читала монолог, а мама сидела переживала: и плакала, и смеялась – так ей нравилось. Потом говорю: “Мам, а я ведь смогу быть артисткой?” Думала, шучу. Но мама отреагировала серьезно: “Конечно, доча”. И так она мне это сказала, что я до сих пор помню выражение ее лица. Вероятно, я ожидала другую реакцию. “То есть я могу быть артисткой?” – “Так ты уже артистка”. Вот, батюшки, господи, голова закружилась – артистка!»
«Больше я сюда никогда не приду!»
Потом был народный театр (семья в те годы переселилась в Курган), руководила которым выпускница Щукинского театрального училища, и потому из всех театральных вузов Нина Усатова хотела поступать только в «Щуку».
«Я пять лет подряд поступала, – говорит она. –Уже все арбатские собаки меня знали. И когда на пятый год меня не взяли, я пошла забирать свои документы и так разрыдалась: “Больше я сюда никогда не приду!” – что, видать, стало меня жалко. И меня взяли кандидатом на режиссерский курс Бориса Захавы и Марианны Тер-Захаровой.
Марианна Рубеновна была с нами, в хорошем смысле слова, как квочка с цыплятами: с каждым возилась, о каждом пеклась. И, конечно, понимала, что ни о какой режиссуре я не мечтаю, но хочу стать артисткой. Старалась включать меня во всевозможную актерскую работу. И до последнего вела нас.
В 1979 году мы закончили вуз, и после показа дипломного спектакля, где я играла сваху, художественный руководитель Театра Вахтангова Евгений Рубенович Симонов зашел в нашу гримерку (она была узкая-узкая, я в самом конце сидела) и шепнул мне: “Всё хорошее я беру себе”, – и ушел. Даже сейчас стесняюсь повторить эту фразу –звучит, конечно, нескромно. Но думаю: “Боже!” А все: “Нинка, Нинка, что он тебе сказал?” Я молчу. Не сказала никому. Но в голове всё зашкалило.
И во время застолья после третьей рюмки винца я, размышляя над своей дальнейшей судьбой, тихонько поделилась с Марианной Рубеновной этой новостью: “Мне Евгений Рубенович сказал, что, возможно, возьмет меня в труппу”. А она: “Ни за что!” Да как крикнет, что все и узнали сразу. “Шлейфы за народными носить! Тебе сколько лет!”
Вот так сказала, и я умерла на месте. Думаю, вот тебе и Вахтанговский театр – в один момент всё обрести и потерять.
Дипломные показы продолжались у нас и на следующий день. И когда я пришла играть, она сказала мне и моей подруге Тане Кожевниковой: “Я написала своему ученику в Нижний Новгород, поедете туда показываться и будете там пахать и пахать”. Предполагалось, что в провинции мы получим сразу крупные роли.
Но когда мы приехали к нему, он нас не взял. Даже письмо ее не прочитал, а нам ответил: “Нет, девочки, взять не могу – мне нужны молодые героини”.
Мы считались, по его меркам, старыми, хотя нам было всего по 28 лет. А еще в довесок нас обворовали в поезде (хорошо хоть документы лежали в сумках, которые мы прятали под головами). В общем, долго рассказывать о наших скитаниях.
После этого мы поехали в Котлас: там шелспектакль, который мы ставили как выпускницы режиссерского факультета, но режиссура была, конечно, формальностью – хотелось играть и играть. И в первый сезон я сыграла 14 ролей. Я у всех режиссеров работала артисткой, на все эпизоды, маленькие роли и вводы соглашалась… А потом вдруг пришла телеграмма: “Срочно позвоните!”»
Оказалось, что в Ленинграде Владимир Малыщицкий набирает труппу для Молодежного театра (нынешний Молодежный театр на Фонтанке). Но уехать из Котласа оказалось непросто.
«Теперь я понимаю руководителя: когда ты занята почти во всех спектаклях и вдруг отпрашиваешься в середине сезона, это никому не понравится, – говорит актриса. – Но тогда в нас сидел такой мощный азарт, такая жажда сцены, что всеми правдами и неправдами хотелось показаться Малыщицкому. И когда мы все же приехали в Молодежный театр, все отрывки взяли и дипломный спектакль, и какие-то эскизы… И нас смотрели до часу ночи. Но не потому, что не доверяли, а потому, что присматривались, какую работу дать. Сразу наметились репертуарные планы. А нас-то еще в Котласе ждали, где надо было закончить отношения. И если бы мне тогда подсказали, как это правильно сделать. А так, чуть ли не до суда дошло дело – нас не отпускали просто. Еще бы, середина сезона!»
«Ночевали в костюмерной»
Как бы то ни было, факт остается фактом – в январе 1980 года Нина Усатова стала актрисой Молодежного театра, где проработала 9 лет.
«В общем, нас вместе с Таней приняли (сейчас она работает в театре “Комедианты” у Левшина), – продолжает Нина Николаевна. – А документов-то нет, прописки-то нет, мы лимита. Каким-то немыслимым образом определили нас в общежитие на Свеаборгской улице, позже перевели в общежитие Ленсовета, но это мало помогало делу. Кто-нибудь был лимитчиком? Знает, что это такое? Это фактически как человек без паспорта. Но мы днем и ночью пропадали в театре. Не всегда даже на последнее метро успевали, поэтому ночевали там же, в какой-нибудь костюмерной. Одной большой семьей жили: все события, домашние праздники – всё отмечалось в гримерках. А сколько субботников мы там провели, сколько ремонтов! И полы красили, и стены штукатурили, и окна мыли… И всё воспринималось как важная часть нашей жизни, никто не роптал.
Но какие хорошие люди были в театре – все болели за нас, жалели настолько, что пошли хлопотать прописку. Кончилось тем, что однажды на спектакль пришел председатель Ленинградского горисполкома Лев Зайков (я до сих пор не знаю его в лицо) и появилась бумага, на которой стояла резолюция: “Она нужна городу”.
Мне об этом Малыщицкий потом рассказывал. Нужна городу, представляете, Ленинграду – я? И вот навеки я запомнила этот жест как пропуск на питерскую сцену. А потом нас уже и в общежитие прописали, и жилье дали, и всё постепенно сложилось».
Фоторяд на большом экране сменился портретами первых артистов «Фонтанки» – тех, кто начинал в 1980-х: Валерий Кухарешин, Александр Мирочник, Юрий Овсянко, Наталья Дмитриева…
«Ой, всё, не буду смотреть туда, – шутливо прокомментировала Нина Усатова. – Иначе мы до утра не закончим».
И всё же о Молодежном театре нельзя было умолчать:
«Сколько лет прошло, но до сих пор не покидает чувство: какие прекрасные люди там были! И какие спектакли рождались: “Сто братьев Бестужевых”, “И дольше века длится день…”, “Отпуск по ранению”, “Сотников”, “Цена тишины” и многие-многие другие. Владимир Малыщицкий никогда нас ни в чем не ограничивал – давал свободу такого порядка, что ты сам себе удивлялся: оказывается, я и это умею! Диапазон расширял бесконечно. Он и Джульетту предлагал мне сыграть, на что я воскликнула: “Владимир Афанасьевич, ну, все ведь смеяться будут: какая из меня Джульетта!” – “Пусть только попробуют посмеяться! Репетируй спокойно”. И знаете, никто не смеялся. Правда, я всё же не стала Джульеттой, попросила дать мне Кормилицу».
Кстати, про выбор ролей Нина Усатова сказала тем же вечером: «Всегда предпочитала играть тех, чей характер хорошо мне знаком. Вот та же Авдотья Громова в нашем “Материнском сердце” – словно персонаж из моего детства. Сколько я повидала таких деревенских женщин с трагически надломленной судьбой. Косных, упрямых, наивных, сердобольных и неизменно колоритных, живых. Наверное, соблазн для актрисы сыграть какую-нибудь Екатерину II, но от императриц я отказывалась – это будет игра, недостоверный материал. А я игру ради игры всегда старалась избегать. На сцене надо быть, а не казаться, чтобы ничего лишнего не фантазировать».
Надо ли говорить, что эта черта в актерском характере Нины Усатовой родилась не сейчас, на Олимпе сыгранных ролей. Она проявлялась уже в тот период, когда Молодежный театр на Фонтанке создавал свои первые спектакли и где всегда приходилось играть без дублерш. Так повелось с самого начала: каждая роль получалась по своей органике до глубины души личной. Мало было выучить текст – верх брала житейская правда.
«Конечно, иди в БДТ!»
В 1989 году Нину Усатову пригласили в БДТ на роль Белотеловой в «Женитьбу Бальзаминова».
«Изначально роль предназначалась Светлане Крючковой, но она уходила в декрет, – продолжает актриса. – И на худсовете (раньше ведь худсоветы были) встал вопрос: кем заменить? На что Гена Богачев сказал: “А вы позовите Нину Усатову из Молодежного театра”. И меня позвали. Но не потому, что я шибко славилась в Молодежном, а просто требовался мой типаж.
Со мной встретился директор Геннадий Иванович Суханов (царствие ему небесное) и предложил: “Нина, помимо премьеры я прошу вас – введитесь на все роли Светланы Крючковой, спасите нас”. А Света играла тогда большие роли в “На дне”, “Волках и овцах”, “На всякого мудреца довольно простоты”, “Тихом Доне”… Колоссальный репертуар. Плюс я сама только недавно вышла из декрета – сыну моему было всего 8 месяцев, и я прекрасно понимала, как это горько, как досадно, когда твои роли, пусть даже на время, передают другой актрисе. Даже если делается это с целью сохранить спектакли, все равно ни одна другая актриса не сыграет как ты. И потому я ответила, что на вводы, увы, не решусь. Но меня все равно звали сыграть Белотелову.
Нина Усатова - Белотелова, Андрей Толубеев - Бальзаминов
И, знаете, я вот так пришла на Фонтанку (там уже прошел слух, что меня зовут в БДТ) и думаю: как же мне быть? Здесь такой коллектив, здесь вся моя жизнь… В тот момент театр, правда, жил без худрука (замечательный режиссер Ефим Михайлович Падве без вести пропал, его уже несколько месяцев не было в театре), но директор Коля Костенников сказал: “Ну, что тут думать – конечно, иди в БДТ! Второй раз не пригласят ведь. Попробуешь… А не понравится – мы всегда тебя примем обратно”. Представляете, какое отношение было? И я пошла, но еще доигрывала свой репертуар в Молодёжном театре».
В сезон, когда Нину Усатову пригласили в БДТ, не стало, увы, Георгия Товстоногова. В коллективе царила растерянность, требовался новый худрук, который хотя бы сохранит атмосферу прославленной труппы. Как известно, театр единогласно выбрал Кирилла Лаврова.
«Кирилл Юрьевич, царствие небесное, такой был честнейший человек, – говорит Нина Усатова. – Знаете, есть такие люди, которые ни перед кем не сломаются. Их нельзя заподозрить ни в какой гнусности – настолько это твердые и честные личности. Таким был, безусловно, и Кирилл Лавров. Он настолько любил театр, настолько ответственно относился к нему, что проводил там дни и ночи. На равных общался со всеми – от вахтера и монтировщиков до коллег по сцене. К нему шли с любыми вопросами, со всевозможными бедами – он для всех находил время. И долго тащил на себе этот гигантский корабль. Лет через 15, кажется, он заявил: “Всё, больше не могу. Я устал. Надо искать замену”. И было перевыборное собрание с тайным голосованием. А когда урны вскрыли и подсчитали голоса, то оказалось, что из трехсот человек за Лаврова проголосовали – 299. Нам объявили результаты, возникла пауза. И вдруг в тишине чей-то голос: “А кто же против?” Всё равно ведь кто-то один нашелся.
И встала его жена Валентина Николаева. Она очень беспокоилась за здоровье мужа, и давно мечтала, чтобы он оставил столь ответственный пост».
«Абсолютно мой спектакль»
При всей словоохотливости Нины Усатовой об артистах БДТ и сыгранных спектаклях можно было с легкостью проговорить несколько вечеров подряд – с бесчисленным множеством ярких деталей и парадоксальных подробностей. Под занавес актриса сообщила, что подписала в свое время фотографии у одного из своих любимых партнеров по сцене Николая Трофимова и сегодня принесла их подарить желающим (коллеги по театру давно уже знают: сердобольность Нины Николаевны столь же яркая черта ее дарования, как и широкая палитра сценических воплощений).
Много было фотографий и видеофрагментов из спектаклей. Говорили, конечно, и о «Материнском сердце» – четырехчасовой постановке по Шукшину…
«Это абсолютно мой спектакль, – сказала Нина Николаевна. – И я думаю, что фраза Зайкова: “Она нужна городу”, – адресовалась к такого рода работам. К нам недавно после спектакля подошел человек, который приехал с Алтая, и сказал: “Нина, вот язык этот с детства помнишь, сибирский язык. Смотрю на вас и словно мать свою слышу – она ведь именно так разговаривала. И я удивляюсь: как вы, городская актриса, смогли сделать такое!”»
Нина Усатова в том спектакле играет женщину в туго завязанном платке, женщину-мать, которая, оседлав подержанный мотоцикл (тот самый «Урал», оставшийся от мужа-фронтовика), едет по беспросветному бездорожью, чтобы спасти сына, попавшего в беду.
И пусть беду эту он сам себе подстроил: напился с мошенницей, очнулся в канаве без денег и исторгал злость, побивая случайных алкашей свинцовой пряжкой. Положил троих. И той же пряжкой заехал в голову прибывшему милиционеру, да так, что тот упал без памяти. И теперь грозит заключение за нападение на представителя закона, находившегося при исполнении… Все эти обстоятельства Авдотья Громова знает прекрасно, но кто как не мать бросится спасать сына?
Сколько перевидала таких женщин, сколько знала искалеченных судеб Нина Усатова еще по своему послевоенному детству (материала – на целую книгу). А на вечере успела рассказать о том, как будучи 14-летним подростком, села впервые за руль мотоцикла, спасая фактически жизнь своего отца (эти штрихи, безусловно, вспомнились при работе над ролью):
Сцена из спектакля "Материнское сердце". Фото: Стас Левшин
«Папа всегда брал себе самый дальний покос – где-нибудь на болотах, чтобы, не дай бог, не сказали, будто он, как староста, выбирает себе поудобнее место. Правдоруб был страшный. Садились на мотоцикл и ехали Бог знает куда – там уже и дороги не было, но была речушка, где дикие козлы пили воду.
Я клянчила: “Папка, дай порулить! Мне приснилось даже: я вот так еду, а на меня все смотрят”. Ну, видимо, хотелось выпендриться. Я ведь и на коне уже верхом ездила, пока он меня не скинул однажды… Ну, так – ребячество. “Ладно, будешь большая – наездишься”, –говорил он и уходил на покос, а я помогала где-нибудь рядом. Например, обед готовила под клушей (клуша – это такой самодельный навес из рогатин от старых берез). Никаких термосов не было: мама упаковывала нам с собой вареные яйца, хлеб, огурцы…
И, в общем, раскладываю я продукты, как вдруг слышу папин крик: “Дочь, уходи, уходи”. И он летит мимо меня, красный, и – бултых! – в речку. И всё. Только круги идут по воде. Я подбежала, не пойму, в чем дело. Он, наконец, вынырнул: “Дочь, выкатывай мотоцикл… Быстрей, быстрей”. А у него уже прямо лицо всё опухло. Оказывается, он в траве наступил на гнездо шершней. “Давай домой – скорее, скорее”. Я опешила: как домой? Я ведь не умею этим управлять. А шершни его так сильно покусали, что отек уже начался приличный – реакция. И он, умирая от боли, на ходу объяснял мне, куда вставить ключ, как завезти, как держать руль… Мне лет 14 было.
А там ведь дороги нет вообще никакой, и еще важно было не въехать в старый колодец (из него лошадей когда-то поили, он скрывался в траве и после дождя его легко было перепутать с лужей). Не знаю, как в таком состоянии папа видел хоть что-то, но он держал рукоятку, где газ прибавляют и говорил мне: “Ты только держись”.
Никаких телефонов, ничего не было. Но мы приехали домой, бабушка сразу всё поняла. У нее, как я уже говорила, всегда горячий чан стоял наготове для всех случаев жизни. Она молча сняла с чердака какие-то мешочки с травой, быстро заварила, обложила ими несчастного папку, нас всех, понятно, выгнали. Дала ему что-то попить, и он уснул. А наутро – представляете! – вышел к нам как ни в чем не бывало. Здоровый, сильный, без следов отека. Сами же всё лечили тогда – где тот врач, к нему и доехать бы мы не успели. Впрочем, это уже другая история».
