Мастерская Брусникина и театр «Практика» выпустили премьеру «Гриша не свидетель» – поэтический стендап по бестселлеру Насти Рябцевой о взрослении, самоопределении и отказе от роли «невидимки».
Эта книга написана от первого лица как дневник подростка, причем в стихотворной форме. В предновогодние дни он остается один на один со школьной травлей (травят девочку, просто потому что новенькая), с молчанием учителей и одноклассников – несправедливостью, от которой «внутри скрежещет». И решает «записывать эти вещи». 14-летний Гриша переживает первую влюбленность, резкий сдвиг своих установок и одновременно неожиданную смерть бабушки, разлуку с мамой – в тот самый момент, когда теряет равновесие и нуждается в поддержке, когда вместо предощущения праздника – под ногами серая слякоть и «хочется плакать».
Режиссер Андрей Гордин понимает жанр «поэтического стендапа» не буквально, а как «форму свободного самовыражения, где человек от себя разговаривает с залом, без какой-либо четвертой стены, обращается к своим внутренним переживаниям, выносит их наружу». Именно так звучит монолог восьмиклассника, который, наконец, обретает свой голос и понимает, что «устал быть одним из свидетелей, которых больше пяти миллиардов на свете». Никак не реагировать на буллинг, не вмешиваться Гриша уже не готов.
Артист Мастерской Брусникина Михаил Мещеряков подобрал такую форму подачи, такую интонацию, что неровный стихотворный текст звучит, как вербатим – с искренностью, которой безусловно веришь, смелостью и доверительной прямотой. Без прикрытия зумерской постиронией. Причем он постоянно переключается с прямой речи подростка на текст рассказчика и на я-позицию, плюсует много от себя, от своего отношения к ситуации, когда человек решает стать действующим, действительным. Потому что все мы – немного Гриша, когда учимся не игнорировать, не делать вид, что проблемы не существует. Потому что «стоять в стороне, когда другому делают плохо – быть лохом». Эту строчку, свой новый принцип, он повторяет вместе со всем залом – и с вызовом самому себе, вчерашнему задроту – когда берет микрофон и читает рэп. Уже не тихий мальчик-невидимка, а громкий рэпер, который больше не может молчать и готов подставить себя под удар. Хотя понимает: будет больно – столкновение неизбежно и «самортизировать» не получится.
В спектакле очень много TikTok-динамики и очень мало тихих моментов, потому что в подростке «бушуют разные ритмы», что отразилось в музыке (композиторы Антон и Тимофей Силаевы). «Это полиритмия его души», как говорит режиссер, она заставляет Гришу пойти против агрессоров и «постоянно двигаться вперед, не останавливаться» – несмотря на то, что по школьной жизни, где еще на днях всё было гладко, пошла страшная трещина, и непонятно, как найти силы, чтобы смотреть своему страху в глаза, как найти «форму неприятия» здешней нормы.
Была бы мама рядом, сказала бы... Потребность в диалоге с переменным успехом компенсируют папа (Сергей Фишер), хотя обычно слушает вполуха («Повтори снова?») и лучший друг (а он «играет в шахматы, танцует хип-хоп, короче, Мирончик – топ»). С добродушным, как Санта, папой можно нарядить ёлку самыми неожиданными предметами и вдруг почувствовать, как в тепле незамысловатого общения таят внутреннее напряжение и «переполох» противоречивых мыслей. А с Мироном – не фильтровать слова и поиграть в пинг-понг (эта сцена с участием теннисного мячика – актера-ассистента в латексе – подросткам точно зайдет).
«Школьное время – наш универсальный триггер, – уверен Андрей Гордин. – Все, с кем бы я не говорил про школу, описывают её одними и теми же словами». Потому художник Анна Брауде использует набор предметов, который у всех школьников был примерно одинаков – и узнаваем всеми, независимо от года выпуска. Это пространство общих переживаний родителей и детей собирается, как коллаж, из крючков в раздевалке, подносов в столовой, разрисованных парт, белых жалюзи и магнитной доски, которая здесь трансформируется и в теннисный, и в праздничный стол дома у Гриши.
Дополняют картину шаржированные образы учителей: это же все-таки взгляд подростка, он утрирует и строгость препода по истории – с указкой, которая может и высокую прическу держать и приподнять за подбородок отстающего в учебе (Дарья Ворохобко, она же мать Гриши); и длинные, двухметровые руки учительницы литературы, способной достать любого ученика (Юлия Разумовская, она же одноклассница Гриши); и невыносимую приторность классной руководительницы (Мария Кукушкина, она же новенькая), которая только хлопает ресницами и предпочитает не замечать буллинга («сами разберутся»).
Три развязных пацана, три хулигана (Константин Мирошников, Андрей Минеев, Всеволод Корников) не выглядят особо опасными. На уроках – смурные и заторможенные, а их «лидер» – еще и растерянный: похоже, по себе знает, как могут буллить учителя. Брусникинцы не делают из них монстров. Даже сцена драки, точнее – расправы, решена условно: в ход идет скотч, стягивает Гришины руки, ноги – никаких резких движений. Спектакль подводит Гришу и зрителей к пониманию, что агрессия – прямое следствие унижения, обижает тот, кто сам носит в себе большой ком обиды, буллит одноклассников тот, кого постоянно унижает и обесценивает собственная мать («громкая, как сирена»). Но взрослые, в отличие от Гриши, не говорят насилию «нет».
Демонстрирует это сцена экстренного родительского собрания: все, кроме Гришиной мамы, пытаются замять инцидент, вместо того чтобы поговорить о причинах. Интересно, что реплики здесь достаются зрителям: шесть добровольцев из зала получают текст и читают с листа, а остальные молчат – в роли свидетелей, от которых как будто бы ничего не зависит – и вспоминают, что это они уже проходили... Ближе к финалу спектакль максимально сокращает дистанцию со зрителем, при том что интерактив не раз «включается» и до. Но именно здесь, на самом тихом отрезке (тихом, как исповедь тёмным зимним утром), проявляется то, помогло Грише – мамин пример, синхронизация с её неравнодушием, эмпатией и готовностью действовать, а, кроме того – видеть свои «пробелы»: «В школе своей никто не должен страдать <…> Это вина взрослых, в том числе и моя».
В очень собранном монологе Дарьи Ворохобко отчетливо виден человек, который недавно похоронил маму, еще не снял накипь со своего сердца, но не дал обстоятельствам разобрать себя на части, наоборот, собрался, чтобы помочь – «вклиниться» в проблему, найти решение вместе. Здесь выводится формула их доверительных отношений с сыном: эмоциональная связь множится на рефлексию, совместные попытки разобраться в себе и других. Эта осознанность ставит обоих в сильную позицию.
Специально для премьеры в театре «Практика» Настя Рябцева написала постскриптум, и это – еще один взгляд на взросление Гриши, его «точки роста», но с временной дистанции. И снова, как и в затакте спектакля, Гриша – на крупном плане, но не просто смотрит, а говорит о том, что осознается уже с возрастом. «Гриша, ты там в порядке?» – хором спрашивали в РАМТе ровно год назад на первом в Москве спектакле «Гриша не свидетель». В «Практике» прозвучал ответ.
Эта книга написана от первого лица как дневник подростка, причем в стихотворной форме. В предновогодние дни он остается один на один со школьной травлей (травят девочку, просто потому что новенькая), с молчанием учителей и одноклассников – несправедливостью, от которой «внутри скрежещет». И решает «записывать эти вещи». 14-летний Гриша переживает первую влюбленность, резкий сдвиг своих установок и одновременно неожиданную смерть бабушки, разлуку с мамой – в тот самый момент, когда теряет равновесие и нуждается в поддержке, когда вместо предощущения праздника – под ногами серая слякоть и «хочется плакать».
Режиссер Андрей Гордин понимает жанр «поэтического стендапа» не буквально, а как «форму свободного самовыражения, где человек от себя разговаривает с залом, без какой-либо четвертой стены, обращается к своим внутренним переживаниям, выносит их наружу». Именно так звучит монолог восьмиклассника, который, наконец, обретает свой голос и понимает, что «устал быть одним из свидетелей, которых больше пяти миллиардов на свете». Никак не реагировать на буллинг, не вмешиваться Гриша уже не готов.
Артист Мастерской Брусникина Михаил Мещеряков подобрал такую форму подачи, такую интонацию, что неровный стихотворный текст звучит, как вербатим – с искренностью, которой безусловно веришь, смелостью и доверительной прямотой. Без прикрытия зумерской постиронией. Причем он постоянно переключается с прямой речи подростка на текст рассказчика и на я-позицию, плюсует много от себя, от своего отношения к ситуации, когда человек решает стать действующим, действительным. Потому что все мы – немного Гриша, когда учимся не игнорировать, не делать вид, что проблемы не существует. Потому что «стоять в стороне, когда другому делают плохо – быть лохом». Эту строчку, свой новый принцип, он повторяет вместе со всем залом – и с вызовом самому себе, вчерашнему задроту – когда берет микрофон и читает рэп. Уже не тихий мальчик-невидимка, а громкий рэпер, который больше не может молчать и готов подставить себя под удар. Хотя понимает: будет больно – столкновение неизбежно и «самортизировать» не получится.
В спектакле очень много TikTok-динамики и очень мало тихих моментов, потому что в подростке «бушуют разные ритмы», что отразилось в музыке (композиторы Антон и Тимофей Силаевы). «Это полиритмия его души», как говорит режиссер, она заставляет Гришу пойти против агрессоров и «постоянно двигаться вперед, не останавливаться» – несмотря на то, что по школьной жизни, где еще на днях всё было гладко, пошла страшная трещина, и непонятно, как найти силы, чтобы смотреть своему страху в глаза, как найти «форму неприятия» здешней нормы.
Была бы мама рядом, сказала бы... Потребность в диалоге с переменным успехом компенсируют папа (Сергей Фишер), хотя обычно слушает вполуха («Повтори снова?») и лучший друг (а он «играет в шахматы, танцует хип-хоп, короче, Мирончик – топ»). С добродушным, как Санта, папой можно нарядить ёлку самыми неожиданными предметами и вдруг почувствовать, как в тепле незамысловатого общения таят внутреннее напряжение и «переполох» противоречивых мыслей. А с Мироном – не фильтровать слова и поиграть в пинг-понг (эта сцена с участием теннисного мячика – актера-ассистента в латексе – подросткам точно зайдет).
«Школьное время – наш универсальный триггер, – уверен Андрей Гордин. – Все, с кем бы я не говорил про школу, описывают её одними и теми же словами». Потому художник Анна Брауде использует набор предметов, который у всех школьников был примерно одинаков – и узнаваем всеми, независимо от года выпуска. Это пространство общих переживаний родителей и детей собирается, как коллаж, из крючков в раздевалке, подносов в столовой, разрисованных парт, белых жалюзи и магнитной доски, которая здесь трансформируется и в теннисный, и в праздничный стол дома у Гриши.
Дополняют картину шаржированные образы учителей: это же все-таки взгляд подростка, он утрирует и строгость препода по истории – с указкой, которая может и высокую прическу держать и приподнять за подбородок отстающего в учебе (Дарья Ворохобко, она же мать Гриши); и длинные, двухметровые руки учительницы литературы, способной достать любого ученика (Юлия Разумовская, она же одноклассница Гриши); и невыносимую приторность классной руководительницы (Мария Кукушкина, она же новенькая), которая только хлопает ресницами и предпочитает не замечать буллинга («сами разберутся»). Три развязных пацана, три хулигана (Константин Мирошников, Андрей Минеев, Всеволод Корников) не выглядят особо опасными. На уроках – смурные и заторможенные, а их «лидер» – еще и растерянный: похоже, по себе знает, как могут буллить учителя. Брусникинцы не делают из них монстров. Даже сцена драки, точнее – расправы, решена условно: в ход идет скотч, стягивает Гришины руки, ноги – никаких резких движений. Спектакль подводит Гришу и зрителей к пониманию, что агрессия – прямое следствие унижения, обижает тот, кто сам носит в себе большой ком обиды, буллит одноклассников тот, кого постоянно унижает и обесценивает собственная мать («громкая, как сирена»). Но взрослые, в отличие от Гриши, не говорят насилию «нет». Демонстрирует это сцена экстренного родительского собрания: все, кроме Гришиной мамы, пытаются замять инцидент, вместо того чтобы поговорить о причинах. Интересно, что реплики здесь достаются зрителям: шесть добровольцев из зала получают текст и читают с листа, а остальные молчат – в роли свидетелей, от которых как будто бы ничего не зависит – и вспоминают, что это они уже проходили... Ближе к финалу спектакль максимально сокращает дистанцию со зрителем, при том что интерактив не раз «включается» и до. Но именно здесь, на самом тихом отрезке (тихом, как исповедь тёмным зимним утром), проявляется то, помогло Грише – мамин пример, синхронизация с её неравнодушием, эмпатией и готовностью действовать, а, кроме того – видеть свои «пробелы»: «В школе своей никто не должен страдать <…> Это вина взрослых, в том числе и моя».В очень собранном монологе Дарьи Ворохобко отчетливо виден человек, который недавно похоронил маму, еще не снял накипь со своего сердца, но не дал обстоятельствам разобрать себя на части, наоборот, собрался, чтобы помочь – «вклиниться» в проблему, найти решение вместе. Здесь выводится формула их доверительных отношений с сыном: эмоциональная связь множится на рефлексию, совместные попытки разобраться в себе и других. Эта осознанность ставит обоих в сильную позицию.
Специально для премьеры в театре «Практика» Настя Рябцева написала постскриптум, и это – еще один взгляд на взросление Гриши, его «точки роста», но с временной дистанции. И снова, как и в затакте спектакля, Гриша – на крупном плане, но не просто смотрит, а говорит о том, что осознается уже с возрастом. «Гриша, ты там в порядке?» – хором спрашивали в РАМТе ровно год назад на первом в Москве спектакле «Гриша не свидетель». В «Практике» прозвучал ответ.
