Они все здесь. Наши фантомы, наши любимые боги, пережитые мгновения счастья и горя… В своем новом спектакле HAMLET/FANTOMES Кирилл Серебренников извлекает и препарирует их с бесстрастием прозектора. И только один раз он, кажется, дрогнул. Но об этом чуть позже.
А вначале немного мемуаров. Это было очень давно. Школа-судия МХТ, первый курс…. И самое первое слово, которое услышали студенты от своего мастера Кирилла Семеновича: «тело». И через слэш – огонь, вода, победа, страх, ненависть, боль… На эту тему надо было придумать пластический этюд.
Прошли годы. Иных уж нет, а те далече. Задачи усложнились. Жизнь наша тоже. Теперь вместо «тела», пишем «Гамлет». Десять этюдов на тему главного театрального мифа: Гамлет и отец, Гамлет и королева, Гамлет и страх, Гамлет и любовь… Перечисляю по памяти. На самом деле последовательность, как мне кажется, не так уж и важна. Важен сам принцип. Этюдный метод. Играем не роли – тему.
Место действия – здесь и сейчас. Старинный барский особняк, ждущий ремонта, замазанные краской зеркала, паркетный пол, который в какой-то момент станет могилой. Люди в черном. В основном мужчины. «Гамлет» – мужская история. Это мужской мир. Как и весь театр Шекспира, где все роли играли мужчины.
Вообще для дипломированного театроведа новый спектакль Серебренникова – настоящий подарок, «именины сердца». Показательный урок по истории мирового театра. Вместе с Гамлетом мы как будто проходим основные этапы театра ХХ века, вспоминаем главные театральные имена. Тут и Мейерхольд, и Арто, и Брехт, и Гротовский, и Сара Бернар со своей деревянной ногой, и Малевич со своей «Победой над солнцем»… Это только те, кого я опознал, наверняка в спектакле есть и другие коды, зашифрованные постановщиком и понятные только посвященным.
Не говоря о том, что все действо происходит на сцене знаменитого Театра Шатле, а тут, куда не ступи, сплошные легенды. Но, как ни странно, у меня нет от спектакля «Гамлет. Фантомы» ощущения ребуса. С легендами Кирилл общается на равных. Это его постоянные спутники, его собеседники, а «Гамлет» – лишь ключ, которым он открывает заветные двери. И каждый раз непонятно, кто за этой дверью окажется. Спектакль-обманка. Спектакль-лабиринт. Например, вместо безумной Офелии почему-то возникнет Мария Шнайдер из фильма Бертолуччи «Последнее танго в Париже» со своей горестной историей о пережитых на съемках унижениях и страданиях.
А в качестве этюда на тему страха, мы услышим монолог молодого Дмитрия Шостаковича в исполнении Филиппа Авдеева. Потрясенный гибелью своего старшего друга и мэтра Всеволода Мейерхольда, он примеряет на себя его ситуацию, вспоминает все этапы травли, начатые статьей в «Правде» «Сумбур вместо музыки». Жизнь в ожидании ареста, жизнь со списком тюремного минимума и собранным фибровым чемоданом для застенка. Но, может быть, единственным способом пересилить этот ужас и справиться с «морем бед» и стала его музыка?
Или легендарная Сара Бернар (все женские роли в спектакле играет одна молодая актриса Юдит Шемиа). Священное чудовище, двуликое, двуполое. Актриса-оборотень. Она может быть и мужчиной, и женщиной, и ангелом, и дьяволом. Она все время играет, даже когда спит. А спит она, как известно, в гробу. И никто не знает, когда она настоящая. Homo ludens. Человек играющий. Это ведь можно сказать и про Гамлета.
И, несомненно, явление Фортинбраса в финале – это, конечно, чистый Брехт. Трагедия, прикинувшаяся театральным памфлетом и политическим гротеском. Пока другие будут терзаться от несовершенства мира, он вразвалочку, упругой походкой направится прямо в преисподнюю, чтобы там возложить на себя корону. Отныне все будет так, как скажет он.
…Перебираю сейчас все эти эпизоды, мастерски сыгранные и эффектно придуманные, а перед глазами все время Август Диль – призрак отца Гамлета. И тут этюды заканчиваются, и начинается что-то совсем другое.
Сегодня глядя на Диля, легко можно представить, как когда-то играли Гамлета Михаил Чехов или Александр Моисси. Это уже больше, чем только Театр. Это непереносимая боль, это непреходящее чувство вины, это крик, разрывающий сердце… Отец. И все что осталось – это постепенно стареющее и исчезающее лицо в телефоне как вечный укор, от которого уже некуда деться. И все на одном крупном плане, почти не меняя мизансцены. Только одно абсолютно прекрасное лицо, от которого нельзя оторваться. Конечно, без Серебренникова ничего бы этого не было. И тем не менее Август Диль играет того самого Гамлета, о котором Белинский написал, что «это вы, это я, это каждый из нас». Только ради того, чтобы хотя бы раз увидеть такого актера на сцене, и существует Театр.
А вначале немного мемуаров. Это было очень давно. Школа-судия МХТ, первый курс…. И самое первое слово, которое услышали студенты от своего мастера Кирилла Семеновича: «тело». И через слэш – огонь, вода, победа, страх, ненависть, боль… На эту тему надо было придумать пластический этюд.
Прошли годы. Иных уж нет, а те далече. Задачи усложнились. Жизнь наша тоже. Теперь вместо «тела», пишем «Гамлет». Десять этюдов на тему главного театрального мифа: Гамлет и отец, Гамлет и королева, Гамлет и страх, Гамлет и любовь… Перечисляю по памяти. На самом деле последовательность, как мне кажется, не так уж и важна. Важен сам принцип. Этюдный метод. Играем не роли – тему.
Место действия – здесь и сейчас. Старинный барский особняк, ждущий ремонта, замазанные краской зеркала, паркетный пол, который в какой-то момент станет могилой. Люди в черном. В основном мужчины. «Гамлет» – мужская история. Это мужской мир. Как и весь театр Шекспира, где все роли играли мужчины.
Вообще для дипломированного театроведа новый спектакль Серебренникова – настоящий подарок, «именины сердца». Показательный урок по истории мирового театра. Вместе с Гамлетом мы как будто проходим основные этапы театра ХХ века, вспоминаем главные театральные имена. Тут и Мейерхольд, и Арто, и Брехт, и Гротовский, и Сара Бернар со своей деревянной ногой, и Малевич со своей «Победой над солнцем»… Это только те, кого я опознал, наверняка в спектакле есть и другие коды, зашифрованные постановщиком и понятные только посвященным.
Не говоря о том, что все действо происходит на сцене знаменитого Театра Шатле, а тут, куда не ступи, сплошные легенды. Но, как ни странно, у меня нет от спектакля «Гамлет. Фантомы» ощущения ребуса. С легендами Кирилл общается на равных. Это его постоянные спутники, его собеседники, а «Гамлет» – лишь ключ, которым он открывает заветные двери. И каждый раз непонятно, кто за этой дверью окажется. Спектакль-обманка. Спектакль-лабиринт. Например, вместо безумной Офелии почему-то возникнет Мария Шнайдер из фильма Бертолуччи «Последнее танго в Париже» со своей горестной историей о пережитых на съемках унижениях и страданиях.
А в качестве этюда на тему страха, мы услышим монолог молодого Дмитрия Шостаковича в исполнении Филиппа Авдеева. Потрясенный гибелью своего старшего друга и мэтра Всеволода Мейерхольда, он примеряет на себя его ситуацию, вспоминает все этапы травли, начатые статьей в «Правде» «Сумбур вместо музыки». Жизнь в ожидании ареста, жизнь со списком тюремного минимума и собранным фибровым чемоданом для застенка. Но, может быть, единственным способом пересилить этот ужас и справиться с «морем бед» и стала его музыка?
Или легендарная Сара Бернар (все женские роли в спектакле играет одна молодая актриса Юдит Шемиа). Священное чудовище, двуликое, двуполое. Актриса-оборотень. Она может быть и мужчиной, и женщиной, и ангелом, и дьяволом. Она все время играет, даже когда спит. А спит она, как известно, в гробу. И никто не знает, когда она настоящая. Homo ludens. Человек играющий. Это ведь можно сказать и про Гамлета.
И, несомненно, явление Фортинбраса в финале – это, конечно, чистый Брехт. Трагедия, прикинувшаяся театральным памфлетом и политическим гротеском. Пока другие будут терзаться от несовершенства мира, он вразвалочку, упругой походкой направится прямо в преисподнюю, чтобы там возложить на себя корону. Отныне все будет так, как скажет он.
…Перебираю сейчас все эти эпизоды, мастерски сыгранные и эффектно придуманные, а перед глазами все время Август Диль – призрак отца Гамлета. И тут этюды заканчиваются, и начинается что-то совсем другое.
Сегодня глядя на Диля, легко можно представить, как когда-то играли Гамлета Михаил Чехов или Александр Моисси. Это уже больше, чем только Театр. Это непереносимая боль, это непреходящее чувство вины, это крик, разрывающий сердце… Отец. И все что осталось – это постепенно стареющее и исчезающее лицо в телефоне как вечный укор, от которого уже некуда деться. И все на одном крупном плане, почти не меняя мизансцены. Только одно абсолютно прекрасное лицо, от которого нельзя оторваться. Конечно, без Серебренникова ничего бы этого не было. И тем не менее Август Диль играет того самого Гамлета, о котором Белинский написал, что «это вы, это я, это каждый из нас». Только ради того, чтобы хотя бы раз увидеть такого актера на сцене, и существует Театр.
