Марк Захаров говорил: «Если кинокамера будет фиксировать жизнь человека в бесконечном потоке, то в результате можно смонтировать, как минимум, два фильма. В одном человек предстанет безгранично прекрасным, в другом – тяжелым и неприятным». Контрасты человеческих характеров – любимая тема выдающегося режиссера.
Поэтому и вечер в «Ленкоме», устроенный по случаю дня рождения Марка Анатольевича (13 октября), проходил в динамике режиссерского монтажа. Но все равно картина выстраивалась на редкость прекрасной. Масштаб таланта читался во всем: и в фрагментах легендарных спектаклей, заново сыгранных нынешними ленкомовцами, и в песнях, ставшими хитами, и в колоссальной самоиронии, которой проникнуты любые интервью и книги Марка Захарова.
Новый художественный руководитель «Ленкома» Владимир Панков возродил традицию, которую когда-то внедрил Александр Абдулов. Каждый день рождения Марка Захарова отмечался большим капустником во внутреннем дворике театра. В нынешнем году, впервые после смерти режиссера, двор снова наполнился той неповторимой и, казалось, утраченной атмосферой, когда «Ленком» являлся одним из самых событийных театров Москвы.
Гостей театра встречали на служебном входе и провожали к «Задворкам» (так назывался не только вечер, но и само пространство). Фактически на день рождения Марка Захарова публика попадала с «заднего крыльца», где буйно кипели страсти, звучали арии, раздавались выстрелы – трагическое перемежалось с комическим, карнавальное с нежной лирикой, но главное все было проникнуто ни на что не похожей атмосферой того захаровского «Ленкома», когда «все были здесь».
Конечно, на вечере имена Татьяны Пельтцер, Леонида Броневого, Григория Горина, Елены Фадеевой, Александра Абдулова, Олега Янковского, Инны Чуриковой, Николая Караченцова и многих других звучали не раз. Не даром Александра Захарова, чей ироничный артистический конферанс, перемежался воспоминаниями и комментариями, неоднократно подчеркивала: «Боюсь кого-то забыть».
И, в самом деле, забыть было не мудрено, а охватить яркие страницы – еще сложнее. Но все же ставку сделали на «Тиля» – шутовскую комедию по мотивам Шарля де Костера, после премьеры которого (1974) и началась история захаровского «Ленкома»: песня Неле (когда-то ее исполняла Инна Чурикова), сцены, где прежде играли Николай Караченцов, Юрий Колычев, Арчил Гомиашвили, Виктор Проскурин и др., неповторимая ирония Григория Горина…
А главное контрапунктом звучали рассказы о том, «как это было».
И хотя все истории давным-давно уже описаны и многократно растиражированы в бесчисленных интервью, книгах и документальных фильмах, все равно обаяние захаровского юмора, талант остроумного наблюдателя подкупает.
Сцены из спектаклей органично сочетались с фрагментами биографии мастера, а один из ключевых и достаточно драматичных был такой:
«Когда моя режиссерская профессия повисла на волоске, – писал Марк Анатольевич, – Андрей Гончаров пригласил меня в свой Академический театр имени Вл. Маяковского, где мне удалось поставить, и достаточно изобретательно, собственную сценическую версию фадеевского «Разгрома».
Самым счастливым моментом в этой работе была моя встреча с Арменом Джигарханяном, которого я отношу к людям уникальной актерской и человеческой одаренности. <…> Вторым счастливым моментом в этой истории было то, что я уцелел физически, не был уничтожен, а остался режиссером. Судьба спектакля и моя собственная профессия, что называется, повисли на волоске. Причем я не сразу это понял, не сразу осознал».
Дело было в следующем: после восторженно принятой премьеры высокоидейные представители МГК КПСС поставили в укор Марку Захарову и Театру Маяковского, что командиром отряда в «Разгроме» является человек по фамилии Левинсон. Возникло решение немедленно запретить спектакль (третий по счету в режиссерском списке Захарова) и дальнейшая судьба Марка Анатольевича повисла на волоске. И все же решающую роль в этой истории сыграл совершенно неожиданный случай (хочется написать «обыкновенное чудо»).
«Об этом решении узнала вдова Фадеева, известная актриса МХАТа Ангелина Осиповна Степанова, – писал Марк Захаров, – которая позвонила по “вертушке” главному идеологу КПСС Михаилу Суслову, выразив ему свое беспокойство по поводу запрещения Фадеева. Обо мне, разумеется, речь не шла. Суслов обещал разобраться и явился на следующий спектакль. Не подозревая, что решается моя судьба, я был настроен весьма легкомысленно, потому что больше всего меня заинтересовало то обстоятельство, что Михаил Андреевич пришел в галошах.
Галоши в то время нормальные люди уже давно не носили, и на меня напал приступ несвоевременного веселья. Сейчас удивляюсь, как я, дурак, не понимал, что после запрещения третьего подряд спектакля моя режиссерская судьба пошла бы под откос. Почему я тогда не волновался, а начал ужасаться спустя несколько месяцев – ума не приложу.
По окончании спектакля Суслов поднялся в отведенной ему ложе и зааплодировал. На следующее утро в “Правде” появилась статья о большом идейно-политическом успехе театра и зрелой режиссуре М. Захарова. Далее спектакль игрался долгое время с большим успехом и до появления “Юноны и Авось” и особенно “Мистификации” собрал наибольшее количество положительных рецензий, связанных с моими режиссерскими сочинениями.
Спектакль с успехом выезжал за рубеж. В Румынии Николаи Чаушеску, возложив руку на плечо Армену Джигарханяну, сказал с нескрываемым волнением: “Да. Тяжело нам, командирам”.
Когда ставишь спектакль, который потом нравится одновременно Суслову и Чаушеску, испытываешь со временем сложные чувства. Но что делать? “Разгром” был действительно поставлен и сыгран добротно, эмоционально, изобретательно и шел на сцене Театра имени Маяковского с большим успехом».
Академику Дмитрию Лихачеву принадлежит замечательное наблюдение: «Все искусства – это одно искусство. Все науки – это одна наука. Поэтому талантливый в одном – талантлив и в другом (Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ломоносов). Неудивительно, что гениальные балерины и художники – прекрасные писатели (Коровин, Карсавина, Петров-Водкин, А. Бенуа и др.)».
Поэтому и вечер в «Ленкоме», устроенный по случаю дня рождения Марка Анатольевича (13 октября), проходил в динамике режиссерского монтажа. Но все равно картина выстраивалась на редкость прекрасной. Масштаб таланта читался во всем: и в фрагментах легендарных спектаклей, заново сыгранных нынешними ленкомовцами, и в песнях, ставшими хитами, и в колоссальной самоиронии, которой проникнуты любые интервью и книги Марка Захарова.
Новый художественный руководитель «Ленкома» Владимир Панков возродил традицию, которую когда-то внедрил Александр Абдулов. Каждый день рождения Марка Захарова отмечался большим капустником во внутреннем дворике театра. В нынешнем году, впервые после смерти режиссера, двор снова наполнился той неповторимой и, казалось, утраченной атмосферой, когда «Ленком» являлся одним из самых событийных театров Москвы.
Гостей театра встречали на служебном входе и провожали к «Задворкам» (так назывался не только вечер, но и само пространство). Фактически на день рождения Марка Захарова публика попадала с «заднего крыльца», где буйно кипели страсти, звучали арии, раздавались выстрелы – трагическое перемежалось с комическим, карнавальное с нежной лирикой, но главное все было проникнуто ни на что не похожей атмосферой того захаровского «Ленкома», когда «все были здесь».Конечно, на вечере имена Татьяны Пельтцер, Леонида Броневого, Григория Горина, Елены Фадеевой, Александра Абдулова, Олега Янковского, Инны Чуриковой, Николая Караченцова и многих других звучали не раз. Не даром Александра Захарова, чей ироничный артистический конферанс, перемежался воспоминаниями и комментариями, неоднократно подчеркивала: «Боюсь кого-то забыть».
И, в самом деле, забыть было не мудрено, а охватить яркие страницы – еще сложнее. Но все же ставку сделали на «Тиля» – шутовскую комедию по мотивам Шарля де Костера, после премьеры которого (1974) и началась история захаровского «Ленкома»: песня Неле (когда-то ее исполняла Инна Чурикова), сцены, где прежде играли Николай Караченцов, Юрий Колычев, Арчил Гомиашвили, Виктор Проскурин и др., неповторимая ирония Григория Горина…А главное контрапунктом звучали рассказы о том, «как это было».
И хотя все истории давным-давно уже описаны и многократно растиражированы в бесчисленных интервью, книгах и документальных фильмах, все равно обаяние захаровского юмора, талант остроумного наблюдателя подкупает.
Сцены из спектаклей органично сочетались с фрагментами биографии мастера, а один из ключевых и достаточно драматичных был такой:«Когда моя режиссерская профессия повисла на волоске, – писал Марк Анатольевич, – Андрей Гончаров пригласил меня в свой Академический театр имени Вл. Маяковского, где мне удалось поставить, и достаточно изобретательно, собственную сценическую версию фадеевского «Разгрома».
Самым счастливым моментом в этой работе была моя встреча с Арменом Джигарханяном, которого я отношу к людям уникальной актерской и человеческой одаренности. <…> Вторым счастливым моментом в этой истории было то, что я уцелел физически, не был уничтожен, а остался режиссером. Судьба спектакля и моя собственная профессия, что называется, повисли на волоске. Причем я не сразу это понял, не сразу осознал».
Дело было в следующем: после восторженно принятой премьеры высокоидейные представители МГК КПСС поставили в укор Марку Захарову и Театру Маяковского, что командиром отряда в «Разгроме» является человек по фамилии Левинсон. Возникло решение немедленно запретить спектакль (третий по счету в режиссерском списке Захарова) и дальнейшая судьба Марка Анатольевича повисла на волоске. И все же решающую роль в этой истории сыграл совершенно неожиданный случай (хочется написать «обыкновенное чудо»).«Об этом решении узнала вдова Фадеева, известная актриса МХАТа Ангелина Осиповна Степанова, – писал Марк Захаров, – которая позвонила по “вертушке” главному идеологу КПСС Михаилу Суслову, выразив ему свое беспокойство по поводу запрещения Фадеева. Обо мне, разумеется, речь не шла. Суслов обещал разобраться и явился на следующий спектакль. Не подозревая, что решается моя судьба, я был настроен весьма легкомысленно, потому что больше всего меня заинтересовало то обстоятельство, что Михаил Андреевич пришел в галошах.
Галоши в то время нормальные люди уже давно не носили, и на меня напал приступ несвоевременного веселья. Сейчас удивляюсь, как я, дурак, не понимал, что после запрещения третьего подряд спектакля моя режиссерская судьба пошла бы под откос. Почему я тогда не волновался, а начал ужасаться спустя несколько месяцев – ума не приложу.
По окончании спектакля Суслов поднялся в отведенной ему ложе и зааплодировал. На следующее утро в “Правде” появилась статья о большом идейно-политическом успехе театра и зрелой режиссуре М. Захарова. Далее спектакль игрался долгое время с большим успехом и до появления “Юноны и Авось” и особенно “Мистификации” собрал наибольшее количество положительных рецензий, связанных с моими режиссерскими сочинениями.
Спектакль с успехом выезжал за рубеж. В Румынии Николаи Чаушеску, возложив руку на плечо Армену Джигарханяну, сказал с нескрываемым волнением: “Да. Тяжело нам, командирам”.
Когда ставишь спектакль, который потом нравится одновременно Суслову и Чаушеску, испытываешь со временем сложные чувства. Но что делать? “Разгром” был действительно поставлен и сыгран добротно, эмоционально, изобретательно и шел на сцене Театра имени Маяковского с большим успехом».
Академику Дмитрию Лихачеву принадлежит замечательное наблюдение: «Все искусства – это одно искусство. Все науки – это одна наука. Поэтому талантливый в одном – талантлив и в другом (Микеланджело, Леонардо да Винчи, Ломоносов). Неудивительно, что гениальные балерины и художники – прекрасные писатели (Коровин, Карсавина, Петров-Водкин, А. Бенуа и др.)».
Аналогия очевидна. И если традиция «Задворок» надолго вернулась в «Ленком», то, несомненно, и сценически яркие страницы биографии Марка Захарова еще ждут своего часа.
