Больше года назад на показе дипломного эскиза «Медея» в стенах ГИТИСа я познакомилась с режиссёром, выпускником курса Евгения Каменьковича и Дмитрия Крымова, поставившим трагедию Еврипида. Впрочем, режиссёр прекрасно понимал, какой материал берёт на приступ: Василиос Самуркас — самый что ни на есть настоящий грек. Теперь «Медея» идёт в Театре имени Ермоловой, а Василиос размышляет над новыми проектами.
— Василиос, когда произошло твоё первое знакомство с русской культурой?
— Когда я поступил в Высшую школу драматического искусства при Национальном театре Греции на актёрский факультет. На втором курсе большинство наших педагогов были выпускниками ГИТИСа. И вот это очень сильно повлияло на меня: я увидел не просто другую культуру, а был конкретный метод разбора текста, работы с актёром… Мне было любопытно продолжать искать в этом направлении, и я решил переехать в Россию. Я всегда хотел быть актёром, но как актер я выпускался в Греции, мы играли на фестивале во ВГИКе дипломный спектакль «Агамемнон», и я тогда почувствовал, что хочу ставить. Сейчас же я пошёл в аспирантуру ГИТИСа, пишу диссертацию «Древнегреческая трагедия в режиссёрском искусстве Греции и России в конце XX — начале XXI веков».
Я видел, как греческие режиссёры с русским образованием хорошо влияли на культуру Греции. И поэтому сейчас я чувствую долг: принести самое лучшее, что есть из моей страны, — в Россию. Древнегреческая трагедия для меня — это и основа вообще культуры мировой. Вот, например: Аристотель — база системы Станиславского.
— Древнегреческие трагедии в силу своего почётного возраста ставились неоднократно. Каково работать с материалом, когда приходится соревноваться с предшественниками? Чем твое видение сюжета о Медее отличается?
— Я хотел эту женщину понять. Я всегда видел постановки, где она была отвратительной с самого начала, и я не мог понять её правду. Хотел задать этот вопрос. Не оправдать её поступок, но порассуждать: что происходит, когда человека предают? Когда у нас была премьера в Ермоловском театре, большинство зрителей после спектакля осталось на обсуждение. Люди делились самым сокровенным, говорили о своих разводах. О том, как они воспринимают предательство. Утирали слёзы. Этого я и ожидал: что хотя бы один зритель придёт и расскажет такую историю, личную историю.
— Есть ли история, которая впечатлила тебя больше всего?
— Была одна зрительница, которая говорила очень резко. Она много лет работает филологом, но не любила древнегреческих классиков: Аристотеля, Гомера. В какой-то момент я почувствовал, что она сейчас скажет какую-то гадость по поводу спектакля. Но в конце этого гигантского жёсткого монолога, где она проклинала всех, она сказала: «Я ненавидела их всю жизнь, но после спектакля вашего я поняла: я тупая. Раньше не могла их понять. Извините, пожалуйста!» И просто села.
— В чём, на твой взгляд, заключается различие между русским и греческим мировосприятием?
— Греческий народ более поэтичный. Греческий театр начался с поэзии: эпос, стихи, стихотворная драматургия… Всё это с эпохи Гомера. В России королева — проза: вам близок Достоевский, Толстой. Русскую драматургию играть в Греции сложно: артистам нужно много времени, чтобы почувствовать текст. Как и русским артистам — текст поэтический. Но всё возможно.
— А чем именно актёрская школа в Греции отличается от нашей?
— Посыл текста в зал, например. Русские актёры привыкли к драматургии Островского или Чехова, к театру реализма, и они привыкли играть между собой. А у нас актёр является не только персонажем, у которого есть биография, но и носителем архетипа. А архетип невозможно играть: актёр защищает тему персонажа — и только через это становится им.
— У нас существует стереотип, что греческая драма… пластичная и распевная, что ли.
— А в Греции мы чувствуем, что над Чеховым нельзя смеяться!
— Правда?
— Да! У нас бесконечное уважение к Антону Павловичу. Так же и в России, когда мы начали репетировать, артисты относились к тексту Еврипида без юмора. Они тоже думали, что с древнегреческой трагедией надо мучиться, плакать и страдать. Это не так.
— Кто из русских авторов повлиял на тебя больше всего?
— Достоевский. Он мне открыл русского человека. Русский человек — это удивительно! В Греции, когда я дочитал «Братьев Карамазовых», то подумал: ну, Федя, какой молодец! Но... таких людей не бывает. А когда я приехал в Россию, в Москву, всё стало понятно. Читаешь о Фёдоре Павловиче Карамазове пятнадцать страниц, и когда ты уже уверен как читатель, что он отвратительный человек, автор тут же тебя переубеждает. У каждого человека — своя правда. Таков и закон древнегреческой трагедии. У Ясона, например, своя правда. Но в глазах Медеи он не прав, и в этом её правда. Еврипид и Достоевский показывают правду каждого человека, а уж зритель или читатель выбирает свою. Это универсальные авторы, которые принадлежат всем, и поэтому надо в России ставить Еврипида и Гомера, а в Греции — Достоевского и Чехова.
— Древнегреческая пьеса преимущественно ассоциируется с трагедиями, хотя в ней были и комедии. Какой жанр для тебя предпочтительнее?
— Для меня существует только один жанр: где можно плакать и смеяться, смеяться и плакать. Комедия без слёз невозможна, как и трагедия без смеха. Надо найти золотую середину. Такова жизнь: и на похоронах можно смеяться.
— Часто, говоря о древнегреческой литературе, в первую очередь вспоминают эпос и его пафос. Если сравнивать русские переводы с оригиналом, можно ли заметить искажение содержания?
— Эсхил, первый драматург человечества, сказал, что все пьесы — это крошки со стола, за которым ужинал Гомер. Там есть все страсти, все темы. Из-за не очень удачных переводов люди считают, что это музейный экспонат. А ведь он такой живой! Сами греки мало понимают древнегреческий, это почти другой язык, но у нас есть очень хорошие филологи, которые много лет этим занимаются. Василий Жуковский, видимо, так уважал «Одиссею», что убрал юмор. Очень тонкий. Наверное, чувствовал, как греки сегодня, что с Чеховым нельзя смеяться. У Гомера во всей «Одиссее» есть одно или два матерных слова. Когда Агамемнон проклинает жену Клитемнестру, он говорит: эта «сука» не закрыла мои глаза, чтобы душа моя упокоилась, чтобы я ушёл в Аид просто, не закрыла мой рот… То, что было важно для древних греков: уважить смерть. А у Жуковского вообще по-другому: «…она равнодушно // Взор отвратила и мне, отходящему в область Аида, // Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела. // Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней // Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое // Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив // Мужу, богами ей данному, гибель». Почему я это говорю? Иногда единственное жёсткое слово оказывается правдивым и смешным! Что происходит, в конце концов? К сожалению, Агамемнон, — великий полководец, победитель, — умер от жены. Жена его убила. Он рогоносец в аду. И это единственный момент, где есть юмор. Проклятья бесконечные по поводу жены: вот эта женщина, и она меня так бросила… Страсть и боль древнего грека! Архетипически: не просто Агамемнона, а вообще мужчины. А в «Медее», после того как Медея убила детей, идёт известный диалог с Ясоном, где он просит похоронить детей. На греческом она отвечает примерно так: «Хорошо. Детей ни за что не дам. Рой могилу невесте!» А на русском: иди далеко-о, уходи-и… не то, что на самом деле написано. [Прим. интервьюера: в переводе Иннокентия Анненского, которому была присуща импрессионистичность слога, — «В чертог воротись. Хоронить // Ступай молодую жену».]
— Если бы тебе была дана возможность посотрудничать напрямую с кем-либо из древнегреческих драматургов, кого бы ты выбрал?
— Странный вопрос. Наверное, это у них надо спросить, хотели бы они со мной работать.
— Чего, на твой взгляд, не хватает современной драматургии?
— Поэзии. Я имею в виду не стихи, а отсутствие любви в тексте. Когда я читаю, то думаю: а ради чего я живу? Почему я как зритель должен платить несколько тысяч рублей, чтобы мучиться? И чтобы кто-то из зала сказал мне, что я плохой. Я люблю то, что со мной делает хитрый Еврипид или Гомер: как мы говорим в Греции, «с перчаткой и ножом». Когда в начале всё спокойно, с юмором, потом раз! — удар под дых. Затем снова всё хорошо, ласково… И! — ещё удар. Потом: всё, всё, успокойся… пощёчина! Когда всё время действие жёсткое, вот это бесконечное продолжение битвы гладиаторов, — это не моё.
— Что, в твоём понимании, есть красота, когда речь идёт о театре?
— Когда зритель поражён.
— В завершение нашего разговора, скажи несколько слов о творческих планах. Хотел бы ты в будущем поработать с русским литературным материалом? Может, с русской поэзией? Если древнегреческая трагедия сама по себе поэтична, то у нас квинтэссенция поэзии — это стихи.
— У меня был однажды флирт с «Евгением Онегиным», в моей голове. Но пока… только флирт. Страх любого режиссёра: как это ставить? В ГИТИСе, правда, мы так же спорили о «Медее». Мне говорили: «Ну как ставить такие гигантские монологи, это невозможно!» Тогда мой аргумент был: «А письмо Татьяны возможно играть?» Да, это возможно. И стоит пробовать.
— А ставишь ли ты сейчас что-нибудь?
— Да, «Агамемнона» Эсхила в Рязанском театре драмы.
Об авторе: Мария Розова — член Национальной ассоциации драматургов, выпускница Литературного института им. А.М. Горького (2024, семинар драматургии под руководством В.Ю. Малягина), начинающий драматург и исследователь.
Блог молодых и начинающих театральных критиков «Точка зрения» на сайте «Театрала» общедоступен, и мы предлагаем вам стать одним из его авторов. Материалы присылайте на molkritika@gmail.com для редактора Павла Руднева.
— Василиос, когда произошло твоё первое знакомство с русской культурой?
— Когда я поступил в Высшую школу драматического искусства при Национальном театре Греции на актёрский факультет. На втором курсе большинство наших педагогов были выпускниками ГИТИСа. И вот это очень сильно повлияло на меня: я увидел не просто другую культуру, а был конкретный метод разбора текста, работы с актёром… Мне было любопытно продолжать искать в этом направлении, и я решил переехать в Россию. Я всегда хотел быть актёром, но как актер я выпускался в Греции, мы играли на фестивале во ВГИКе дипломный спектакль «Агамемнон», и я тогда почувствовал, что хочу ставить. Сейчас же я пошёл в аспирантуру ГИТИСа, пишу диссертацию «Древнегреческая трагедия в режиссёрском искусстве Греции и России в конце XX — начале XXI веков».
Я видел, как греческие режиссёры с русским образованием хорошо влияли на культуру Греции. И поэтому сейчас я чувствую долг: принести самое лучшее, что есть из моей страны, — в Россию. Древнегреческая трагедия для меня — это и основа вообще культуры мировой. Вот, например: Аристотель — база системы Станиславского.
— Древнегреческие трагедии в силу своего почётного возраста ставились неоднократно. Каково работать с материалом, когда приходится соревноваться с предшественниками? Чем твое видение сюжета о Медее отличается?
— Я хотел эту женщину понять. Я всегда видел постановки, где она была отвратительной с самого начала, и я не мог понять её правду. Хотел задать этот вопрос. Не оправдать её поступок, но порассуждать: что происходит, когда человека предают? Когда у нас была премьера в Ермоловском театре, большинство зрителей после спектакля осталось на обсуждение. Люди делились самым сокровенным, говорили о своих разводах. О том, как они воспринимают предательство. Утирали слёзы. Этого я и ожидал: что хотя бы один зритель придёт и расскажет такую историю, личную историю.
— Есть ли история, которая впечатлила тебя больше всего?
— Была одна зрительница, которая говорила очень резко. Она много лет работает филологом, но не любила древнегреческих классиков: Аристотеля, Гомера. В какой-то момент я почувствовал, что она сейчас скажет какую-то гадость по поводу спектакля. Но в конце этого гигантского жёсткого монолога, где она проклинала всех, она сказала: «Я ненавидела их всю жизнь, но после спектакля вашего я поняла: я тупая. Раньше не могла их понять. Извините, пожалуйста!» И просто села.
— В чём, на твой взгляд, заключается различие между русским и греческим мировосприятием?
— Греческий народ более поэтичный. Греческий театр начался с поэзии: эпос, стихи, стихотворная драматургия… Всё это с эпохи Гомера. В России королева — проза: вам близок Достоевский, Толстой. Русскую драматургию играть в Греции сложно: артистам нужно много времени, чтобы почувствовать текст. Как и русским артистам — текст поэтический. Но всё возможно.
— А чем именно актёрская школа в Греции отличается от нашей?
— Посыл текста в зал, например. Русские актёры привыкли к драматургии Островского или Чехова, к театру реализма, и они привыкли играть между собой. А у нас актёр является не только персонажем, у которого есть биография, но и носителем архетипа. А архетип невозможно играть: актёр защищает тему персонажа — и только через это становится им.
— У нас существует стереотип, что греческая драма… пластичная и распевная, что ли.
— А в Греции мы чувствуем, что над Чеховым нельзя смеяться!
— Правда?
— Да! У нас бесконечное уважение к Антону Павловичу. Так же и в России, когда мы начали репетировать, артисты относились к тексту Еврипида без юмора. Они тоже думали, что с древнегреческой трагедией надо мучиться, плакать и страдать. Это не так.
— Кто из русских авторов повлиял на тебя больше всего?
— Достоевский. Он мне открыл русского человека. Русский человек — это удивительно! В Греции, когда я дочитал «Братьев Карамазовых», то подумал: ну, Федя, какой молодец! Но... таких людей не бывает. А когда я приехал в Россию, в Москву, всё стало понятно. Читаешь о Фёдоре Павловиче Карамазове пятнадцать страниц, и когда ты уже уверен как читатель, что он отвратительный человек, автор тут же тебя переубеждает. У каждого человека — своя правда. Таков и закон древнегреческой трагедии. У Ясона, например, своя правда. Но в глазах Медеи он не прав, и в этом её правда. Еврипид и Достоевский показывают правду каждого человека, а уж зритель или читатель выбирает свою. Это универсальные авторы, которые принадлежат всем, и поэтому надо в России ставить Еврипида и Гомера, а в Греции — Достоевского и Чехова.
— Древнегреческая пьеса преимущественно ассоциируется с трагедиями, хотя в ней были и комедии. Какой жанр для тебя предпочтительнее?
— Для меня существует только один жанр: где можно плакать и смеяться, смеяться и плакать. Комедия без слёз невозможна, как и трагедия без смеха. Надо найти золотую середину. Такова жизнь: и на похоронах можно смеяться.
— Часто, говоря о древнегреческой литературе, в первую очередь вспоминают эпос и его пафос. Если сравнивать русские переводы с оригиналом, можно ли заметить искажение содержания?
— Эсхил, первый драматург человечества, сказал, что все пьесы — это крошки со стола, за которым ужинал Гомер. Там есть все страсти, все темы. Из-за не очень удачных переводов люди считают, что это музейный экспонат. А ведь он такой живой! Сами греки мало понимают древнегреческий, это почти другой язык, но у нас есть очень хорошие филологи, которые много лет этим занимаются. Василий Жуковский, видимо, так уважал «Одиссею», что убрал юмор. Очень тонкий. Наверное, чувствовал, как греки сегодня, что с Чеховым нельзя смеяться. У Гомера во всей «Одиссее» есть одно или два матерных слова. Когда Агамемнон проклинает жену Клитемнестру, он говорит: эта «сука» не закрыла мои глаза, чтобы душа моя упокоилась, чтобы я ушёл в Аид просто, не закрыла мой рот… То, что было важно для древних греков: уважить смерть. А у Жуковского вообще по-другому: «…она равнодушно // Взор отвратила и мне, отходящему в область Аида, // Тусклых очей и мертвеющих уст запереть не хотела. // Нет ничего отвратительней, нет ничего ненавистней // Дерзко-бесстыдной жены, замышляющей хитро такое // Дело, каким навсегда осрамилась она, приготовив // Мужу, богами ей данному, гибель». Почему я это говорю? Иногда единственное жёсткое слово оказывается правдивым и смешным! Что происходит, в конце концов? К сожалению, Агамемнон, — великий полководец, победитель, — умер от жены. Жена его убила. Он рогоносец в аду. И это единственный момент, где есть юмор. Проклятья бесконечные по поводу жены: вот эта женщина, и она меня так бросила… Страсть и боль древнего грека! Архетипически: не просто Агамемнона, а вообще мужчины. А в «Медее», после того как Медея убила детей, идёт известный диалог с Ясоном, где он просит похоронить детей. На греческом она отвечает примерно так: «Хорошо. Детей ни за что не дам. Рой могилу невесте!» А на русском: иди далеко-о, уходи-и… не то, что на самом деле написано. [Прим. интервьюера: в переводе Иннокентия Анненского, которому была присуща импрессионистичность слога, — «В чертог воротись. Хоронить // Ступай молодую жену».]
— Если бы тебе была дана возможность посотрудничать напрямую с кем-либо из древнегреческих драматургов, кого бы ты выбрал?
— Странный вопрос. Наверное, это у них надо спросить, хотели бы они со мной работать.
— Чего, на твой взгляд, не хватает современной драматургии?
— Поэзии. Я имею в виду не стихи, а отсутствие любви в тексте. Когда я читаю, то думаю: а ради чего я живу? Почему я как зритель должен платить несколько тысяч рублей, чтобы мучиться? И чтобы кто-то из зала сказал мне, что я плохой. Я люблю то, что со мной делает хитрый Еврипид или Гомер: как мы говорим в Греции, «с перчаткой и ножом». Когда в начале всё спокойно, с юмором, потом раз! — удар под дых. Затем снова всё хорошо, ласково… И! — ещё удар. Потом: всё, всё, успокойся… пощёчина! Когда всё время действие жёсткое, вот это бесконечное продолжение битвы гладиаторов, — это не моё.
— Что, в твоём понимании, есть красота, когда речь идёт о театре?
— Когда зритель поражён.
— В завершение нашего разговора, скажи несколько слов о творческих планах. Хотел бы ты в будущем поработать с русским литературным материалом? Может, с русской поэзией? Если древнегреческая трагедия сама по себе поэтична, то у нас квинтэссенция поэзии — это стихи.
— У меня был однажды флирт с «Евгением Онегиным», в моей голове. Но пока… только флирт. Страх любого режиссёра: как это ставить? В ГИТИСе, правда, мы так же спорили о «Медее». Мне говорили: «Ну как ставить такие гигантские монологи, это невозможно!» Тогда мой аргумент был: «А письмо Татьяны возможно играть?» Да, это возможно. И стоит пробовать.
— А ставишь ли ты сейчас что-нибудь?
— Да, «Агамемнона» Эсхила в Рязанском театре драмы.
Об авторе: Мария Розова — член Национальной ассоциации драматургов, выпускница Литературного института им. А.М. Горького (2024, семинар драматургии под руководством В.Ю. Малягина), начинающий драматург и исследователь.
Блог молодых и начинающих театральных критиков «Точка зрения» на сайте «Театрала» общедоступен, и мы предлагаем вам стать одним из его авторов. Материалы присылайте на molkritika@gmail.com для редактора Павла Руднева.
