Выдающийся поэт Бахыт Кенжеев скончался 26 июня в США, об этом сообщили в социальных сетях близкие и друзья поэта. Многие из них публикуют на своих страницах любимые стихи Кенжеева. «Театрал» тоже в память о нем публикует сегодня его стихи.
«В возрасте 73 лет умер поэт Бахыт Кенжеев, – написал на своей странице в соцсети литературовед Николай Подосокорский. – Он окончил химический факультет МГУ. Публиковался с 1972 года. В начале 1970-х годов стал одним из учредителей поэтической группы «Московское время» (вместе с Алексеем Цветковым, Александром Сопровским, Сергеем Гандлевским). В 1982 году эмигрировал в Канаду, с 2006 года жил в Нью-Йорке. Автор книг «Осень в Америке» (1988), «Стихотворения последних лет» (1992), «Возвращение» (1996), «Сочинитель звезд: Книга новых стихотворений» (1997), «Снящаяся под утро: Книга стихотворений» (2000), «Невидимые: Стихи» (2004), «Названия нет: книга стихотворений» (2005), «Вдали мерцает город Галич: Стихи мальчика Теодора» (2006), «Послания» (2011), «Довоенное: Стихи 2010 – 2013 годов» (2014) и др».
Поэт Сергей Гандлевский написал, что его друг «был образцом порядочности – и частной, и цеховой, и гражданской. И гением дружбы. А сколько прекрасных стихов! Бахыт Кенжеев родился, чтобы стать поэтом, и больше, чем кто-либо из моих знакомых лириков, хотел и жизнь прожить поэтом. И то, и другое ему удалось».
«В возрасте 73 лет умер поэт Бахыт Кенжеев, – написал на своей странице в соцсети литературовед Николай Подосокорский. – Он окончил химический факультет МГУ. Публиковался с 1972 года. В начале 1970-х годов стал одним из учредителей поэтической группы «Московское время» (вместе с Алексеем Цветковым, Александром Сопровским, Сергеем Гандлевским). В 1982 году эмигрировал в Канаду, с 2006 года жил в Нью-Йорке. Автор книг «Осень в Америке» (1988), «Стихотворения последних лет» (1992), «Возвращение» (1996), «Сочинитель звезд: Книга новых стихотворений» (1997), «Снящаяся под утро: Книга стихотворений» (2000), «Невидимые: Стихи» (2004), «Названия нет: книга стихотворений» (2005), «Вдали мерцает город Галич: Стихи мальчика Теодора» (2006), «Послания» (2011), «Довоенное: Стихи 2010 – 2013 годов» (2014) и др».
Поэт Сергей Гандлевский написал, что его друг «был образцом порядочности – и частной, и цеховой, и гражданской. И гением дружбы. А сколько прекрасных стихов! Бахыт Кенжеев родился, чтобы стать поэтом, и больше, чем кто-либо из моих знакомых лириков, хотел и жизнь прожить поэтом. И то, и другое ему удалось».
***
Лечь заполночь, ворочаться в постели,
гадательную книгу отворя,
и на словах «как мы осиротели»
проснуться на исходе января,
где волны молодые торопливы,
и враг врагу не подает руки, –
в краю, где перезрелые оливы
как нефть, черны, как истина, горьки.
Вой, муза – мир расщеплен и раздвоен,
где стол был яств – не стоит свечи жечь,
что свет, что тьма – осклабившийся воин
танталовый затачивает меч,
взгляд в сторону, соперники, молчите –
льстить не резон, ни роз ему, ни лент.
Как постарел ты, сумрачный учитель
словесности, пожизненный регент
послевоенной – каменной и ветхой –
империи, в отеческих гробах
знай ищущей двугривенный заветный -
до трех рублей на водку и табак,
как резок свет созвездий зимних, вещих,
не ведающих страха и стыда,
когда работу начинает резчик
по воздуху замерзшему, когда
отбредив будущим и прошлым раем,
освобождаем мы земной объем,
и простыню льняную осязаем
и незаметно жить перестаем
.......................
.........................
...........................
........................
Весь путь еще уложится в единый
миг – сказанное сбудется, но не
жди воздаянья. Неисповедимы
пути его – и ангел, в полусне
парящий, будто снег, над перстью дольней
(и он устал), не улыбнется нам,
лишь проведет младенческой ладонью
по опустелым утренним устам.
***
Мне снилась книга Мандельштама
(сновидцы, и на том стоим),
спокойно, весело и прямо
во сне составленная им.
Листая с завистью корявой
написанное им во сне,
я вдруг очнулся – Боже правый,
на что же жаловаться мне?
Смотри – и после смерти гений,
привержен горю и труду,
спешит сквозь хищных отражений
провидческую череду –
под ним гниющие тетрадки
гробов, кость времени гола,
над ним в прославленном порядке
текут небесные тела –
звезда-печаль, звезда-тревога,
погибель – чёрная дыра,
любовь – прощальная сестра,
и даже пагуба – от Бога...
***
Я все тебе отдам, я камнем брошусь в воду –
но кто меня тогда отпустит на свободу,
умоет ноги мне, назначит смерти срок,
над рюмкою моей развинтит перстенек?
Мелькает стрекоза в полете бестолковом,
колеблется душа меж синим и лиловым,
сырую гладь реки и ветреный залив
в глазах фасеточных стократно повторив.
О чем ты говоришь? Ей ничего не надо,
ни тяжести земной, ни облачной отрады,
пусть не умеет жить и не умеет петь —
одна утеха ей — лететь, лететь, лететь,
пока над вереском, над кочками болота
Господь не оборвет беспечного полета,
покуда не ушли в болотный жирный ил
соцветья наших глаз, обрывки наших крыл...
* * *
Не горюй. Горевать не нужно.
Жили-были, не пропадём.
Всё уладится, потому что
на рассвете в скрипучий дом
осторожничая, без крика,
веронала и воронья,
вступит муза моя – музыка
городского небытия.
Мы неважно внимали Богу –
но любому на склоне лет
открывается понемногу
стародавний её секрет.
Сколько выпало ей, простушке,
невостребованных наград.
Мутный чай остывает в кружке
с синей надписью «Ленинград».
И покуда зиме в угоду
за простуженным слоем слой
голословная непогода
расстилается над землёй,
город, вытертый серой тряпкой,
беспокоен и нелюбим –
покрывай его, ангел зябкий,
чёрным цветом ли, голубым, –
но пройдись штукатурной кистью
по сырым его небесам,
прошлогодним истлевшим листьям,
изменившимся адресам,
чтобы жизнь началась сначала,
чтобы утром из рукава
грузной чайкою вылетала
незабвенная синева.
***
Мне снилась книга Мандельштама
(сновидцы, и на том стоим),
спокойно, весело и прямо
во сне составленная им.
Листая с завистью корявой
написанное им во сне,
я вдруг очнулся – Боже правый,
на что же жаловаться мне?
Смотри – и после смерти гений,
привержен горю и труду,
спешит сквозь хищных отражений
провидческую череду –
под ним гниющие тетрадки
гробов, кость времени гола,
над ним в прославленном порядке
текут небесные тела –
звезда-печаль, звезда-тревога,
погибель – чёрная дыра,
любовь – прощальная сестра,
и даже пагуба – от Бога...
***
Я все тебе отдам, я камнем брошусь в воду –
но кто меня тогда отпустит на свободу,
умоет ноги мне, назначит смерти срок,
над рюмкою моей развинтит перстенек?
Мелькает стрекоза в полете бестолковом,
колеблется душа меж синим и лиловым,
сырую гладь реки и ветреный залив
в глазах фасеточных стократно повторив.
О чем ты говоришь? Ей ничего не надо,
ни тяжести земной, ни облачной отрады,
пусть не умеет жить и не умеет петь —
одна утеха ей — лететь, лететь, лететь,
пока над вереском, над кочками болота
Господь не оборвет беспечного полета,
покуда не ушли в болотный жирный ил
соцветья наших глаз, обрывки наших крыл...
* * *
Не горюй. Горевать не нужно.
Жили-были, не пропадём.
Всё уладится, потому что
на рассвете в скрипучий дом
осторожничая, без крика,
веронала и воронья,
вступит муза моя – музыка
городского небытия.
Мы неважно внимали Богу –
но любому на склоне лет
открывается понемногу
стародавний её секрет.
Сколько выпало ей, простушке,
невостребованных наград.
Мутный чай остывает в кружке
с синей надписью «Ленинград».
И покуда зиме в угоду
за простуженным слоем слой
голословная непогода
расстилается над землёй,
город, вытертый серой тряпкой,
беспокоен и нелюбим –
покрывай его, ангел зябкий,
чёрным цветом ли, голубым, –
но пройдись штукатурной кистью
по сырым его небесам,
прошлогодним истлевшим листьям,
изменившимся адресам,
чтобы жизнь началась сначала,
чтобы утром из рукава
грузной чайкою вылетала
незабвенная синева.
