В плеяде выдающихся театральных деятелей ХХ века за Эфросом закрепилась репутация режиссера непостижимого, ни на кого не похожего. Вот и на камерном вечере в РАМТе, который состоялся 29 сентября, все выступления и воспоминания были пронизаны одной темой: «Феномен Эфроса». Говорили многое, но единого образа не складывалось: для каждого, кому довелось с ним работать или видеть спектакли, был «свой Эфрос».
«Нам посчастливилось, что сегодня вместе с нами Ольга Михайловна Яковлева, – отметила ведущая вечера Марина Брусникина. – Мы так рады. Спасибо, что вы пришли».
Ольга Яковлева – легенда эфросовских постановок, работала с ним и в Театре им. Ленинского комсомола, и в Театре на Малой Бронной, и в Театре на Таганке. Она играла Арманду в спектакле «Всего несколько слов о господине де Мольере» и Лику в «Моем бедном Марате», Коробочку в «Дороге» и Машу в «Трех сестрах», Дездемону в «Отелло» и Джульетту в «Ромео и Джульетте», Эльвиру в «Дон Жуане» и Наталью Петровну в «Месяце в деревне»…
Если перечислить все ее роли в спектаклях Эфроса, получится, несомненно, золотая страница в истории отечественного театра (а история знает, увы, немного столь удивительно прочных творческих тандемов). И потому весьма симптоматичным явлением вечера стала личная просьба, прозвучавшая из уст телеведущего Александра Мягченкова (он находился среди зрителей, но специально попросил микрофон, чтобы актриса его услышала): «Ольга Михайловна, я ждал, что вы сегодня обязательно что-то расскажете об Эфросе, потому что это такая уникальная возможность увидеть вас, встретиться с вами».
Раздались аплодисменты, публика поддержала идею, но Ольга Яковлева ответила, что ёмко и коротко рассказать о том, «что такое Эфрос», совершенно невозможно, поскольку «это целая жизнь». Напомнила, что когда-то выпустила книгу («Если бы знать…»), где попыталась рассказать о нем. А на вечер памяти принесла объемный газетный очерк артиста Владимира Качана «И тогда придет Эфрос», который и прочитала собравшимся.
«Он был в каждую секунду вдохновленный человек, – дополнила Ольга Остроумова, но подробным воспоминаниям предпочла лишь несколько «штрихов к портрету». – Где бы я его ни видела – на репетиции, по пути в гримерку, на выходе из театра, он всегда был чем-то вдохновлён. Качество совершенно удивительное».
Вечер начался фрагментами пьес Розова и Хмелика, которые Анатолий Эфрос ставил когда-то в Центральном детском театре (нынешний РАМТ) – первом столичном театре в его биографии (здесь Анатолий Васильевич работал с 1954 по 1964 год). Комментариями служили выдержки из его книг – рассуждения о репертуаре и репетициях, о природе театра и поиске значимых тем (от лица Эфроса читал актер Андрей Бажин).
Действие происходило на большой сцене, и публика размещалась здесь же, но по краям – зрительские ряды были установлены в правой и левой кулисах. Партер, галереи и ложи были намеренно свободны, разве что в середине зала стоял режиссерский столик с громоздкой лампой советских времен. РАМТ словно устраивал это действо ради одного-единственного зрителя, незримо присутствовавшего в зале.
Об этом незримом присутствии, кстати, говорил и Алексей Бородин: «Через всю свою жизнь я пронес впечатления от шедевров, которые ставил на этой сцене Анатолий Васильевич. Шедевров, другого слова нет. Время уходит, театр меняется, спектакли снимаются с репертуара, Эфроса давно нет на свете, но аура остается. Особенно, знаете, если вы придете сюда ночью… (Алексей Бородин окинул взглядом портал и подмостки). Он тоже здесь, он тоже с нами.
И важно об этом не забывать в нашей бесконечной суете, в перманентной лжи и нечестности, в какой-то тотальной глупости… Важно не забывать, что были такие чистые люди, как Анатолий Эфрос, и от них остается удивительный свет…»
Для Алексея Бородина имя Эфроса, можно сказать, священно –непререкаемый авторитет в профессии.
«На протяжении целого десятилетия, когда Анатолий Васильевич, работал здесь, этот театр был самым лучшим в Москве, – отметил он, – самым честным, самым открытым. Я помню свои юношеские впечатления (приходил сюда еще будучи десятиклассником) и получал здесь, что называется, глоток свободы. Это был свободный театр. А самым свободным человеком был, разумеется, Анатолий Васильевич.
Потом я учился в ГИТИСе и так совпало, что в те же годы Анатолий Эфрос набрал свой курс – набрал в первый раз в жизни. Можете себе представить, как Мария Осиповна Кнебель зашла к студентам представила Анатолия Васильевича и на протяжении двух часов, что он находился в аудитории, напряженно ходила по коридору. Он очень многое для нее значил, и она волновалась так, словно в этот момент решалась его судьба.
А если говорить обо мне, то помню, как я впервые увидел Анатолия Васильевича в ГИТИСе. Он шел наверх по лестнице, а за ним шли студенты, как за каким-то небожителем, и я, открыв рот, наблюдал за ним. Это было уже в тот период, когда Эфрос прогремел своими постановками в Театре Ленинского комсомола, начиная со спектаклей «В день свадьбы», «Мой бедный Марат», «104 страницы про любовь», «Снимается кино…» и других.
Потом, как это полагается, ленкомовский период закончился, начался расцвет эфросовской режиссуры в Театре на Малой Бронной и далее. Вы всю эту историю прекрасно знаете – вплоть до полных горечи и драматизма его отношениях с артистами Театра на Таганке…
Понимаете, с уходом из жизни Анатолия Васильевича ушло понятие человека, жившего вдохновением – вдохновением по призванию. Такого я больше не встречал никогда и нигде, ведь это был взлет беспрерывного творчества, который так рано оборвался.
Я человек не слезливый, но помню, как долго-долго плакал, когда мне сообщили, что Анатолий Эфрос ушел из жизни. Просто плакал навзрыд, поскольку казалось, что ушло все самое замечательное, что было в театре.
Поэтому сегодня наш вечер мы проводим здесь, в нашем театре – в зале, где Анатолий Васильевич, мне кажется, был счастлив».
С каждым воспоминанием пустынное пространство большой сцены РАМТа окрашивалось в новые тона: казалось, оживают образы эфросовских спектаклей.
«Я долго не понимал эффекта спектакля «Женитьба», – сказал Михаил Левитин. – Вот здесь, на этих подмостках, стояли женихи и пытались заглянуть в щелочку, посмотреть на невесту. Они стояли примитивно очень. Один за одним. Сколько там женихов было? Ну, шесть или семь. И они стояли просто как обыкновенные люди, томились, произносили какие-то обыденные слова – никакой театральности. И я думал, откуда эти свежие люди взялись в театре, ведь к тому времени всё было предельно заштамповано, а Эфрос умел отмывать штампы поразительно, поскольку он был влюблён в современность как в вечность. Абсолютно! Он слышал интонацию времени и превносил ее на сцену. А сегодняшняя современность на вечность, увы, не тянет, поскольку политизирована до предела, но это уже другой разговор…
Естественно, Анатолий Васильевич – великий режиссер, но для него таким же великий был Станиславский. Я долгое время не понимал, что такое Станиславский, а понял благодаря Эфросу. И сегодня в показанных отрывках эта мысль тоже читалась. В чем же величие Эфроса? В том, что он постепенно обнаружил «предчувствие события». Таким предчувствием были наполнены все пьесы Виктора Розова, есть это предчувствие и у других драматургов, чьи произведения ставил Эфрос. И он научил актеров играть это предчувствие».
Знакомство Михаила Левитина с Эфросом случилось внезапно – после того, как Михаил Захарович по приглашению Адольфа Шапиро поставил в Ленинградском ТЮЗе им. Брянцева спектакль по Метерлинку. Слухи об успешной постановке дошли до Эфроса:
«Анатолий Васильевич, которого я совершенно не знал никогда лично, сказал своим ученикам: познакомьте меня с ним, – продолжает Левитин. – И я пришел к нему в ГИТИСе на другой этаж. Он спросил, могу ли я проводить его домой. И мы пошли. Жил он на Тверской в районе Белорусского вокзала, так что, идти было долго, я стал задавать вопросы самонадеянного молодого человека.
Вообще, надо отдать должное этим людям, и Анатолию Васильевичу Эфросу, и Юрию Петровичу Любимову, они умели слушать, когда не работали. Очень внимательно и заинтересованно.
Потом у нас с Эфросом часто случались диалоги, я порой звонил ему после спектаклей и, боже, сколько глупостей я наговорил! Это трудно передать, и только сейчас я понимаю, как был наивен. Но Анатолий Васильевич слушал и никогда не спорил. Говорилось то, что говорится в молодости, и говорилось предвзято. То есть к театру было отношение страстное, а Эфрос это понимал и… терпел. Он терпел и как-то кропотливо, кропотливо мне отвечал – деликатно, чтобы не обидеть меня».
Прошли годы, и про интеллигентность Эфроса, про его безупречный вкус говорят как о божественных силах, которые и вели его к свету в столь непростых обстоятельствах, выпавших на его долю. В особенности тяжелым (можно сказать, роковым) стал для него финал творческой жизни – работа в Театре на Таганке.
«Представьте себе, что георгин по идиотской прихоти судьбы попадает в заросли крапивы, – говорилось в статье Владимира Качана, которую читала Ольга Яковлева. – В этой истории нельзя искать виноватых. Дело не в том, что крапива плохая и колючая, а георгин красивый, нежный и хороший.
Нельзя учить крапиву цвести и пахнуть, у неё другие достоинства. Она выживает в тяжёлых условиях, кусается, растёт высоко и мощно, и из неё получается чрезвычайно полезный витаминный крапивный суп.
Эфрос был иной. Когда он пытался быть борцом, этаким крапивным георгином – ему это так не шло, что сразу становилось ясно: не его язык, не его метод, не его искусство, не его среда. Он потерял почву под ногами. И умер. Может, кто-то сочтёт эту аналогию дерзкой, но я намеренно ставлю в один ряд (по качеству таланта, по весёлой лёгкости и естественности): Моцарт – Пушкин – Эфрос.<…> Я всё ищу определение эфросовскому дару, Мне всё время хотелось его каким-то словом назвать. И теперь я знаю: талант Эфроса был грациозен. В живописи есть борец – Микельанджело и неборец – Модильяни, и в музыке есть борец Бетховен, но есть и Моцарт-неборец. Да и в режиссуре мы знаем борца Ефремова и вовсе не борца Виктюка. И нет необходимости уничтожать одних, чтобы жили другие. Хотя по какому-то дьявольскому закону грациозный талант, идущий своей дорогой, погибает первым. Ибо он – мешает, ибо он – бесконечный и мягкий упрёк всем кусающимся, царапающимся и крикливым. Но ничего, ничего... «Ни словечка, ни улыбки – немота. Но зато... дуэт для скрипки и альта», – как в стихах Давида Самойлова о Моцарте».
«Нам посчастливилось, что сегодня вместе с нами Ольга Михайловна Яковлева, – отметила ведущая вечера Марина Брусникина. – Мы так рады. Спасибо, что вы пришли».
Ольга Яковлева – легенда эфросовских постановок, работала с ним и в Театре им. Ленинского комсомола, и в Театре на Малой Бронной, и в Театре на Таганке. Она играла Арманду в спектакле «Всего несколько слов о господине де Мольере» и Лику в «Моем бедном Марате», Коробочку в «Дороге» и Машу в «Трех сестрах», Дездемону в «Отелло» и Джульетту в «Ромео и Джульетте», Эльвиру в «Дон Жуане» и Наталью Петровну в «Месяце в деревне»…Если перечислить все ее роли в спектаклях Эфроса, получится, несомненно, золотая страница в истории отечественного театра (а история знает, увы, немного столь удивительно прочных творческих тандемов). И потому весьма симптоматичным явлением вечера стала личная просьба, прозвучавшая из уст телеведущего Александра Мягченкова (он находился среди зрителей, но специально попросил микрофон, чтобы актриса его услышала): «Ольга Михайловна, я ждал, что вы сегодня обязательно что-то расскажете об Эфросе, потому что это такая уникальная возможность увидеть вас, встретиться с вами».
Раздались аплодисменты, публика поддержала идею, но Ольга Яковлева ответила, что ёмко и коротко рассказать о том, «что такое Эфрос», совершенно невозможно, поскольку «это целая жизнь». Напомнила, что когда-то выпустила книгу («Если бы знать…»), где попыталась рассказать о нем. А на вечер памяти принесла объемный газетный очерк артиста Владимира Качана «И тогда придет Эфрос», который и прочитала собравшимся.
«Он был в каждую секунду вдохновленный человек, – дополнила Ольга Остроумова, но подробным воспоминаниям предпочла лишь несколько «штрихов к портрету». – Где бы я его ни видела – на репетиции, по пути в гримерку, на выходе из театра, он всегда был чем-то вдохновлён. Качество совершенно удивительное».
Вечер начался фрагментами пьес Розова и Хмелика, которые Анатолий Эфрос ставил когда-то в Центральном детском театре (нынешний РАМТ) – первом столичном театре в его биографии (здесь Анатолий Васильевич работал с 1954 по 1964 год). Комментариями служили выдержки из его книг – рассуждения о репертуаре и репетициях, о природе театра и поиске значимых тем (от лица Эфроса читал актер Андрей Бажин).
Действие происходило на большой сцене, и публика размещалась здесь же, но по краям – зрительские ряды были установлены в правой и левой кулисах. Партер, галереи и ложи были намеренно свободны, разве что в середине зала стоял режиссерский столик с громоздкой лампой советских времен. РАМТ словно устраивал это действо ради одного-единственного зрителя, незримо присутствовавшего в зале.
Об этом незримом присутствии, кстати, говорил и Алексей Бородин: «Через всю свою жизнь я пронес впечатления от шедевров, которые ставил на этой сцене Анатолий Васильевич. Шедевров, другого слова нет. Время уходит, театр меняется, спектакли снимаются с репертуара, Эфроса давно нет на свете, но аура остается. Особенно, знаете, если вы придете сюда ночью… (Алексей Бородин окинул взглядом портал и подмостки). Он тоже здесь, он тоже с нами.И важно об этом не забывать в нашей бесконечной суете, в перманентной лжи и нечестности, в какой-то тотальной глупости… Важно не забывать, что были такие чистые люди, как Анатолий Эфрос, и от них остается удивительный свет…»
Для Алексея Бородина имя Эфроса, можно сказать, священно –непререкаемый авторитет в профессии.
«На протяжении целого десятилетия, когда Анатолий Васильевич, работал здесь, этот театр был самым лучшим в Москве, – отметил он, – самым честным, самым открытым. Я помню свои юношеские впечатления (приходил сюда еще будучи десятиклассником) и получал здесь, что называется, глоток свободы. Это был свободный театр. А самым свободным человеком был, разумеется, Анатолий Васильевич.
Потом я учился в ГИТИСе и так совпало, что в те же годы Анатолий Эфрос набрал свой курс – набрал в первый раз в жизни. Можете себе представить, как Мария Осиповна Кнебель зашла к студентам представила Анатолия Васильевича и на протяжении двух часов, что он находился в аудитории, напряженно ходила по коридору. Он очень многое для нее значил, и она волновалась так, словно в этот момент решалась его судьба.
А если говорить обо мне, то помню, как я впервые увидел Анатолия Васильевича в ГИТИСе. Он шел наверх по лестнице, а за ним шли студенты, как за каким-то небожителем, и я, открыв рот, наблюдал за ним. Это было уже в тот период, когда Эфрос прогремел своими постановками в Театре Ленинского комсомола, начиная со спектаклей «В день свадьбы», «Мой бедный Марат», «104 страницы про любовь», «Снимается кино…» и других.
Потом, как это полагается, ленкомовский период закончился, начался расцвет эфросовской режиссуры в Театре на Малой Бронной и далее. Вы всю эту историю прекрасно знаете – вплоть до полных горечи и драматизма его отношениях с артистами Театра на Таганке…
Понимаете, с уходом из жизни Анатолия Васильевича ушло понятие человека, жившего вдохновением – вдохновением по призванию. Такого я больше не встречал никогда и нигде, ведь это был взлет беспрерывного творчества, который так рано оборвался.
Я человек не слезливый, но помню, как долго-долго плакал, когда мне сообщили, что Анатолий Эфрос ушел из жизни. Просто плакал навзрыд, поскольку казалось, что ушло все самое замечательное, что было в театре.
Поэтому сегодня наш вечер мы проводим здесь, в нашем театре – в зале, где Анатолий Васильевич, мне кажется, был счастлив».
С каждым воспоминанием пустынное пространство большой сцены РАМТа окрашивалось в новые тона: казалось, оживают образы эфросовских спектаклей.
«Я долго не понимал эффекта спектакля «Женитьба», – сказал Михаил Левитин. – Вот здесь, на этих подмостках, стояли женихи и пытались заглянуть в щелочку, посмотреть на невесту. Они стояли примитивно очень. Один за одним. Сколько там женихов было? Ну, шесть или семь. И они стояли просто как обыкновенные люди, томились, произносили какие-то обыденные слова – никакой театральности. И я думал, откуда эти свежие люди взялись в театре, ведь к тому времени всё было предельно заштамповано, а Эфрос умел отмывать штампы поразительно, поскольку он был влюблён в современность как в вечность. Абсолютно! Он слышал интонацию времени и превносил ее на сцену. А сегодняшняя современность на вечность, увы, не тянет, поскольку политизирована до предела, но это уже другой разговор…Естественно, Анатолий Васильевич – великий режиссер, но для него таким же великий был Станиславский. Я долгое время не понимал, что такое Станиславский, а понял благодаря Эфросу. И сегодня в показанных отрывках эта мысль тоже читалась. В чем же величие Эфроса? В том, что он постепенно обнаружил «предчувствие события». Таким предчувствием были наполнены все пьесы Виктора Розова, есть это предчувствие и у других драматургов, чьи произведения ставил Эфрос. И он научил актеров играть это предчувствие».
Знакомство Михаила Левитина с Эфросом случилось внезапно – после того, как Михаил Захарович по приглашению Адольфа Шапиро поставил в Ленинградском ТЮЗе им. Брянцева спектакль по Метерлинку. Слухи об успешной постановке дошли до Эфроса:
«Анатолий Васильевич, которого я совершенно не знал никогда лично, сказал своим ученикам: познакомьте меня с ним, – продолжает Левитин. – И я пришел к нему в ГИТИСе на другой этаж. Он спросил, могу ли я проводить его домой. И мы пошли. Жил он на Тверской в районе Белорусского вокзала, так что, идти было долго, я стал задавать вопросы самонадеянного молодого человека.
Вообще, надо отдать должное этим людям, и Анатолию Васильевичу Эфросу, и Юрию Петровичу Любимову, они умели слушать, когда не работали. Очень внимательно и заинтересованно.
Потом у нас с Эфросом часто случались диалоги, я порой звонил ему после спектаклей и, боже, сколько глупостей я наговорил! Это трудно передать, и только сейчас я понимаю, как был наивен. Но Анатолий Васильевич слушал и никогда не спорил. Говорилось то, что говорится в молодости, и говорилось предвзято. То есть к театру было отношение страстное, а Эфрос это понимал и… терпел. Он терпел и как-то кропотливо, кропотливо мне отвечал – деликатно, чтобы не обидеть меня».
Прошли годы, и про интеллигентность Эфроса, про его безупречный вкус говорят как о божественных силах, которые и вели его к свету в столь непростых обстоятельствах, выпавших на его долю. В особенности тяжелым (можно сказать, роковым) стал для него финал творческой жизни – работа в Театре на Таганке.
«Представьте себе, что георгин по идиотской прихоти судьбы попадает в заросли крапивы, – говорилось в статье Владимира Качана, которую читала Ольга Яковлева. – В этой истории нельзя искать виноватых. Дело не в том, что крапива плохая и колючая, а георгин красивый, нежный и хороший.
Нельзя учить крапиву цвести и пахнуть, у неё другие достоинства. Она выживает в тяжёлых условиях, кусается, растёт высоко и мощно, и из неё получается чрезвычайно полезный витаминный крапивный суп.
Эфрос был иной. Когда он пытался быть борцом, этаким крапивным георгином – ему это так не шло, что сразу становилось ясно: не его язык, не его метод, не его искусство, не его среда. Он потерял почву под ногами. И умер. Может, кто-то сочтёт эту аналогию дерзкой, но я намеренно ставлю в один ряд (по качеству таланта, по весёлой лёгкости и естественности): Моцарт – Пушкин – Эфрос.<…> Я всё ищу определение эфросовскому дару, Мне всё время хотелось его каким-то словом назвать. И теперь я знаю: талант Эфроса был грациозен. В живописи есть борец – Микельанджело и неборец – Модильяни, и в музыке есть борец Бетховен, но есть и Моцарт-неборец. Да и в режиссуре мы знаем борца Ефремова и вовсе не борца Виктюка. И нет необходимости уничтожать одних, чтобы жили другие. Хотя по какому-то дьявольскому закону грациозный талант, идущий своей дорогой, погибает первым. Ибо он – мешает, ибо он – бесконечный и мягкий упрёк всем кусающимся, царапающимся и крикливым. Но ничего, ничего... «Ни словечка, ни улыбки – немота. Но зато... дуэт для скрипки и альта», – как в стихах Давида Самойлова о Моцарте».
