В нашей поэтической рубрике «Поэт в России – больше, чем поэт» представляем стихи актрисы театра «Сфера» Екатерины Ишимцевой.
– Вначале стихи были просто детским увлечением, – рассказывает актриса театра «Сфера», член Союза российских писателей, автор четырех поэтических книг Екатерина Ишимцева. – Но меня в этом начинании очень поддерживала мама, в первом классе я даже написала «цикл стихов» «Времена года» – по четверостишию на каждый сезон.
Мне очень повезло, что в лицей, где я училась в Иркутске, пригласили работать замечательного поэта Анатолия Кобенкова. Он был учеником Юрия Левитанского. Анатолий Иванович вел у нас в школе поэтический кружок. Он познакомил нас с именами, которые детям в школе были вовсе незнакомы, с поэзией Антокольского, Прасолова, Глазкова, Кушнера… Мы с ним обсуждали наши стихи. Помню своё первое обсуждение, после которого я шла домой, с ощущением, что никогда больше писать стихов не буду, и вообще лучше отравиться, чем ещё когда-нибудь в жизни пережить такой позор. Потом точно такое же чувство у меня было после первого обсуждения в Литинституте. Я ведь, кроме высшего театрального училища имени Щепкина (курс Юрия Мефодьевича Соломина), окончила высшие литературные курсы в Литинституте. Я училась в 2016-2017 году у главного редактора журнала «Новый мир» Андрея Витальевича Василевского. Мое первое обсуждение в Литинституте напомнило мои школьные ощущения: никогда больше никаких стихов не писать и ни с кем ими не делиться. Но оказалось, что потом, когда ты проходишь стадию отрицания, происходит какой-то происходит внутренний переворот, и ты начинаешь писать другие стихи. Ты внутренне поднимаешься на ступеньку над собой, и с тобой начинает случаться в поэзии что-то иное…
Но всё это было уже потом, а после школы в 1995 году я прилетела в
Москву поступать в Литинститут. Как раз тогда курс набирал сам Юрий Левитанский. Но одновременно я попробовала поступать в театральный вуз. И так получилось, что я одновременно поступила и к Юрию Мефодьевичу Соломину, и к Юрию Давыдовичу Левитанскому! Естественно, совмещать было невозможно, потому что театральный занимает всё твое время. Но Юрий Давыдович мне сказал, что я все равно могу приходить к нему, и он будет разбирать со мной стихи. И полгода я к нему приезжала на Бабушкинскую, показывала ему новые стихи. А потом я улетела на зимние каникулы, и мы с мамой по радио услышали, что его не стало… Но мне посчастливилось с ним общаться с сентября 1995 по январь 1996 года.
Стихи с тех пор в моей жизни всегда. Несмотря на то, что мне часто говорили: «Катя, выбирай, кто ты – актриса или поэт? Либо ты занимаешься литературой, либо ты занимаешься театром». Юрий Мефодьевич поначалу с иронией звал меня «Ахмадулина», а потом, когда «мои ставки» в его глазах выросли и он стал ко мне относиться уже с большим пониманием, то стал называть меня «Ахматова».
Но все же наступило время, когда вдруг я смогла связать в своей жизни театр и поэзию. В последнее время я часто пишу стихи для театра, для радио и для кино. В двух сериалах звучат песни на мои стихи («Вокально-криминальный ансамбль» и «За полчаса до весны» про «Песняров»). Есть радиоспектакль по повести Крапивина «Ковёр-самолёт», к нему я написала тексты для песен. И это оказалось очень интересно, хотя раньше всегда я считала, что стихи пишутся только по наитию, только когда тебе их кто-то «диктует»… И у меня в жизни, правда, были случаи, когда мне просто надо было остановиться и успеть записать стихи! Счастье, когда появились в телефонах диктофоны… Но такие случаи, бывают очень редко, и это, действительно, особенные стихи.
На самом деле, когда работаешь над ролью, когда твоя душа и твой мозг заняты спектаклем, ролью, чаще всего стихов фактически не бывает, тогда ты свои переживания и мысли сублимируешь в то, что происходит с тобой на сцене. Впрочем, бывает и так, что работа над материалом провоцирует появление стихов. Когда у нас готовился спектакль «Колымские рассказы» по Шаламову, это было настолько тяжелое погружение, и столько личного надо было подключать! У меня ведь бабушка в своё время была сослана в Сибирь. Собственно, наша семья и оказалась там в период репрессий. Так вот, когда мы этот спектакль репетировали, помню, как ночью просыпалась от того, что пишется стихотворение.
ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЭТЮД
Чтобы стать свечкой,
Нужно стоять тихо-тихо,
Прижав руки к телу
И крепко закрыв глаза.
И видеть то, что сверху,
И думать о том, что выше,
И чувствовать под ногами
Всю землю до самых недр.
Сквозь пятки, через коленки,
По каждой мельчайшей косточке
Прольется огонь и криком
Зажжет готовый фитиль.
Вот тут-то ты станешь свечкой,
Ты будешь гореть и таять.
И массу Земли увеличит
Оплавленный стеарин.
***
Пьяненький дождик стоит за окном.
Не устает – все стучит об одном.
Я не одна: вот мой стол, вот кровать.
Я начала забывать.
Скажет когда-то мой внук номер два:
Бабушка очень любила слова.
Ставила в строчки, верила в суть.
Надо ее помянуть.
Скажет когда-то мой внук номер раз:
Сколько чужих и заученных фраз
Знала бабуля. Чудная была.
Священнодействовала.
Сдвинут бокалы за сцену и муз.
Дождь успокоится. Я ему снюсь.
И размываются сны по краям.
Где буду я?
***
Это время пришло – многоточий.
Время точек ушло безвозвратно.
Я – богиня. Я – чернорабочий.
И со мною давно все понятно.
Дом. Ребенок. Собака. Работа.
Призрак мужа маячит угрюмо.
Из болота тащить бегемота,
Но смеясь и меняя костюмы.
Подобраться. Собраться. Держаться.
Я – богиня… Я – чернорабочий…
Я – Дейнерис: идти и сражаться.
До драконов. До счастья. До точки.
***
Это горький запах корицы
В сочетании с первым снегом.
Мокнут ноги, нос и ресницы.
Пол-Москвы по озвучкам избегав,
Понимаешь, что жизнь вообще-то,
Даже если дубляж не очень,
Получилась – по всем приметам.
И синхронно ложится в строчку.
***
Давай озвучим эти серии.
Мне так необходим ответ
Об одиночестве материи,
В которой исчезает свет.
Пусть по синхрону все разложится,
И каждый совпадет тайм-код.
А жизнь – как жизнь. Она приложится,
Когда кино в прокат уйдет.
***
Сцена – это шар земной.
Рампа – это свет закатный.
Ты стоишь передо мной
И простой, и непонятный.
Эта пьеса про лжеца,
Слово, бывшее сначала.
Ни знакомого лица,
Ни счастливого финала
Нам пока что не видать.
А суфлер хранит молчанье.
Я боюсь с тобой играть
И хочу тебя в начале
Разглядеть. А ты большой
И до боли бессюжетный.
Я стою перед тобой
В полосе передрассветной.
КРУГ
Я лошадкой служу
В старом парке в цветной карусели.
Я лошадкой служу,
Я умею по кругу бежать.
Вот билеты проверили,
Дети, как надо, расселись.
И в стотысячный раз
Я должна свой маршрут проскакать.
Я давно изучила
Название аттракционов,
И давно все деревья
Сосчитаны мной на бегу.
От дождя и от солнца
Моя полиняла попона.
Только с круга сойти
Я никак, ну никак не могу.
Жизнь моя – это бег.
Жизнь моя – возвращенье к началу.
Я с пути не собьюсь,
Я прибуду в назначенный срок.
Но меняются лица вокруг –
Вот кого-то не стало
В карусели моей.
Но торопится новый виток.
И знакомая очень,
Слегка поседевшая вечность,
Как усталая лошадь,
Со мною по кругу бежит.
И клянет этот круг,
Бесконечность его, бессердечность.
И все кажется ей:
Впереди смутный финиш дрожит.
– Вначале стихи были просто детским увлечением, – рассказывает актриса театра «Сфера», член Союза российских писателей, автор четырех поэтических книг Екатерина Ишимцева. – Но меня в этом начинании очень поддерживала мама, в первом классе я даже написала «цикл стихов» «Времена года» – по четверостишию на каждый сезон.
Мне очень повезло, что в лицей, где я училась в Иркутске, пригласили работать замечательного поэта Анатолия Кобенкова. Он был учеником Юрия Левитанского. Анатолий Иванович вел у нас в школе поэтический кружок. Он познакомил нас с именами, которые детям в школе были вовсе незнакомы, с поэзией Антокольского, Прасолова, Глазкова, Кушнера… Мы с ним обсуждали наши стихи. Помню своё первое обсуждение, после которого я шла домой, с ощущением, что никогда больше писать стихов не буду, и вообще лучше отравиться, чем ещё когда-нибудь в жизни пережить такой позор. Потом точно такое же чувство у меня было после первого обсуждения в Литинституте. Я ведь, кроме высшего театрального училища имени Щепкина (курс Юрия Мефодьевича Соломина), окончила высшие литературные курсы в Литинституте. Я училась в 2016-2017 году у главного редактора журнала «Новый мир» Андрея Витальевича Василевского. Мое первое обсуждение в Литинституте напомнило мои школьные ощущения: никогда больше никаких стихов не писать и ни с кем ими не делиться. Но оказалось, что потом, когда ты проходишь стадию отрицания, происходит какой-то происходит внутренний переворот, и ты начинаешь писать другие стихи. Ты внутренне поднимаешься на ступеньку над собой, и с тобой начинает случаться в поэзии что-то иное…
Но всё это было уже потом, а после школы в 1995 году я прилетела в
Москву поступать в Литинститут. Как раз тогда курс набирал сам Юрий Левитанский. Но одновременно я попробовала поступать в театральный вуз. И так получилось, что я одновременно поступила и к Юрию Мефодьевичу Соломину, и к Юрию Давыдовичу Левитанскому! Естественно, совмещать было невозможно, потому что театральный занимает всё твое время. Но Юрий Давыдович мне сказал, что я все равно могу приходить к нему, и он будет разбирать со мной стихи. И полгода я к нему приезжала на Бабушкинскую, показывала ему новые стихи. А потом я улетела на зимние каникулы, и мы с мамой по радио услышали, что его не стало… Но мне посчастливилось с ним общаться с сентября 1995 по январь 1996 года.
Стихи с тех пор в моей жизни всегда. Несмотря на то, что мне часто говорили: «Катя, выбирай, кто ты – актриса или поэт? Либо ты занимаешься литературой, либо ты занимаешься театром». Юрий Мефодьевич поначалу с иронией звал меня «Ахмадулина», а потом, когда «мои ставки» в его глазах выросли и он стал ко мне относиться уже с большим пониманием, то стал называть меня «Ахматова».
Но все же наступило время, когда вдруг я смогла связать в своей жизни театр и поэзию. В последнее время я часто пишу стихи для театра, для радио и для кино. В двух сериалах звучат песни на мои стихи («Вокально-криминальный ансамбль» и «За полчаса до весны» про «Песняров»). Есть радиоспектакль по повести Крапивина «Ковёр-самолёт», к нему я написала тексты для песен. И это оказалось очень интересно, хотя раньше всегда я считала, что стихи пишутся только по наитию, только когда тебе их кто-то «диктует»… И у меня в жизни, правда, были случаи, когда мне просто надо было остановиться и успеть записать стихи! Счастье, когда появились в телефонах диктофоны… Но такие случаи, бывают очень редко, и это, действительно, особенные стихи.
На самом деле, когда работаешь над ролью, когда твоя душа и твой мозг заняты спектаклем, ролью, чаще всего стихов фактически не бывает, тогда ты свои переживания и мысли сублимируешь в то, что происходит с тобой на сцене. Впрочем, бывает и так, что работа над материалом провоцирует появление стихов. Когда у нас готовился спектакль «Колымские рассказы» по Шаламову, это было настолько тяжелое погружение, и столько личного надо было подключать! У меня ведь бабушка в своё время была сослана в Сибирь. Собственно, наша семья и оказалась там в период репрессий. Так вот, когда мы этот спектакль репетировали, помню, как ночью просыпалась от того, что пишется стихотворение.
ТЕАТРАЛЬНЫЙ ЭТЮД
Чтобы стать свечкой,
Нужно стоять тихо-тихо,
Прижав руки к телу
И крепко закрыв глаза.
И видеть то, что сверху,
И думать о том, что выше,
И чувствовать под ногами
Всю землю до самых недр.
Сквозь пятки, через коленки,
По каждой мельчайшей косточке
Прольется огонь и криком
Зажжет готовый фитиль.
Вот тут-то ты станешь свечкой,
Ты будешь гореть и таять.
И массу Земли увеличит
Оплавленный стеарин.
***
Пьяненький дождик стоит за окном.
Не устает – все стучит об одном.
Я не одна: вот мой стол, вот кровать.
Я начала забывать.
Скажет когда-то мой внук номер два:
Бабушка очень любила слова.
Ставила в строчки, верила в суть.
Надо ее помянуть.
Скажет когда-то мой внук номер раз:
Сколько чужих и заученных фраз
Знала бабуля. Чудная была.
Священнодействовала.
Сдвинут бокалы за сцену и муз.
Дождь успокоится. Я ему снюсь.
И размываются сны по краям.
Где буду я?
***
Это время пришло – многоточий.
Время точек ушло безвозвратно.
Я – богиня. Я – чернорабочий.
И со мною давно все понятно.
Дом. Ребенок. Собака. Работа.
Призрак мужа маячит угрюмо.
Из болота тащить бегемота,
Но смеясь и меняя костюмы.
Подобраться. Собраться. Держаться.
Я – богиня… Я – чернорабочий…
Я – Дейнерис: идти и сражаться.
До драконов. До счастья. До точки.
***
Это горький запах корицы
В сочетании с первым снегом.
Мокнут ноги, нос и ресницы.
Пол-Москвы по озвучкам избегав,
Понимаешь, что жизнь вообще-то,
Даже если дубляж не очень,
Получилась – по всем приметам.
И синхронно ложится в строчку.
***
Давай озвучим эти серии.
Мне так необходим ответ
Об одиночестве материи,
В которой исчезает свет.
Пусть по синхрону все разложится,
И каждый совпадет тайм-код.
А жизнь – как жизнь. Она приложится,
Когда кино в прокат уйдет.
***
Сцена – это шар земной.
Рампа – это свет закатный.
Ты стоишь передо мной
И простой, и непонятный.
Эта пьеса про лжеца,
Слово, бывшее сначала.
Ни знакомого лица,
Ни счастливого финала
Нам пока что не видать.
А суфлер хранит молчанье.
Я боюсь с тобой играть
И хочу тебя в начале
Разглядеть. А ты большой
И до боли бессюжетный.
Я стою перед тобой
В полосе передрассветной.
КРУГ
Я лошадкой служу
В старом парке в цветной карусели.
Я лошадкой служу,
Я умею по кругу бежать.
Вот билеты проверили,
Дети, как надо, расселись.
И в стотысячный раз
Я должна свой маршрут проскакать.
Я давно изучила
Название аттракционов,
И давно все деревья
Сосчитаны мной на бегу.
От дождя и от солнца
Моя полиняла попона.
Только с круга сойти
Я никак, ну никак не могу.
Жизнь моя – это бег.
Жизнь моя – возвращенье к началу.
Я с пути не собьюсь,
Я прибуду в назначенный срок.
Но меняются лица вокруг –
Вот кого-то не стало
В карусели моей.
Но торопится новый виток.
И знакомая очень,
Слегка поседевшая вечность,
Как усталая лошадь,
Со мною по кругу бежит.
И клянет этот круг,
Бесконечность его, бессердечность.
И все кажется ей:
Впереди смутный финиш дрожит.
