Театр Маяковского представил премьеру в филиале на Сретенке – поэтическую бойню Евгения Закирова «Разбойники». Оригинал пьесы Шиллера – эталон поэтического движения «Бури и натиска», шедевр эпохи романтизма. На сцене Маяковки эта драма становится историей о предательстве и безграничном зле, охватывающем душу и лишающим света.
Первая пьеса Шиллера стала отправной точкой в развитии нового литературного жанра – разбойничьего романа. Под его влиянием творили Скотт, Дюма, Лермонтов и Достоевский. В этом сезоне он повлиял и на создание поэтической бойни Евгения Закирова. Режиссер позволяет себе смешивать на сцене стили и переводы только для того, чтобы найти главный мотив, развивающийся в пьесе – необратимость мести и насилия, которое одинаково порабощает двух антиподов, двух братьев Мор.
«Я хотел сделать спектакль о привлекательности зла и об ошибке – когда нечто более сильное, чем сам человек, толкает его на путь жестокости и разрушения, – поделился режиссер. – Шиллер через фигуры двух братьев разворачивает перед нами как бы проекцию – два пути взаимодействия со злом. В каждом из нас живет и Карл фон Мор, и Франц фон Мор. Каждому из нас близки их переживания и мотивы. Эта пьеса – своеобразный «поучительный» эксперимент персонажей над самими собой. Шиллер как бы раскрывает нам и самому себе: вот куда могут завести гордыня и зависть, если морально оступиться. Притом что безудержный путь зла и насилия бывает страшно весёлым, захватывающим, «упийственно» приятным. Мстить, добиваться, пробиваться, достигать, убивать, идти по головам, бороться за справедливость, за признание, за любовь, за богатство, прогибать мир под себя, дышать полной грудью, умирать, предавать, продаваться, ошибаться, платить за секунды полноты здоровьем, честью, жизнью – это категории Шиллера. Да и кроме того, быть может, величие в том и состоит – чтобы «сгореть красиво»?»
Образная система шиллеровской пьесы в спектакле оказывается очень камерной, почти крошечной для масштабного разбойничьего романа. На сцене появляются всего девять артистов: Макар Запорожский, Кирилл Кусков, Андрей Гусев, Кира Насонова, Дмитрий Прокофьев/Игорь Евтушенко, Илья Никулин, Иван Выборнов, Никита Языков и Иван Сапфиров. Каждый становится частью сценической битвы, поставленной Батразом Засеевым. Семеро исполняют по очереди роли стражников и меняют свои образы по несколько раз: это и друзья главного героя, принявшие грех на душу и разбойничью жизнь в Богемских лесах, и слуги и гости замка семейства фон Мор, и даже престарелый Пастор, проповедующий исправление сквозь страх.
Как ни красива любовная линия Карла и Амалии в исполнении Макара Запорожского и Киры Насоновой, в спектакле на первом плане остаются взаимоотношения семьи Мор – отца, вечно ждущего и постоянно обманутого, старшего брата, любимого прежде, но несправедливо оставленного, и младшего, живущего лишь для своей выгоды. Кирилл Кусков воплощает именно образ младшенького, обделенного отцовской любовью и навеки затаившего обиду. Франц знает – он недостаточно красивый, умный и талантливый, однако чрезвычайно хитрый и жаждущий власти.
Оба брата трансформируются за время спектакля, даже не встречаясь. Карл из молодого красавца превращается в сурового атамана, в Робин Гуда, мечтающего о возмездии и отцовском благословении. А вот Франц из ущербного братца в натянутых до талии панталонах становится настоящим деспотом, хладнокровным отцеубийцей и тираном. Особенно мощно он раскрывается в моменты упоительной жестокости, по-настоящему дирижируя пытками своих подданных под саундтрек, созданный композитором Эдуардом Глэйзером.
Пространство сцены, оформленное художником Еленой Шутиной, само по себе минималистично, но очень функционально. Здесь остается место для надвигающейся бури, для движения. Декорация двигается легко: и залы замка семейства Мор сменяются большой аудиторией, затем становятся трактиром, а после приобретают вид разбойничьих баррикад посреди леса или темного фамильного склепа. Мраморное монументальное изваяние – это и шахматная доска, на которой братья-враги просчитывают свои ходы, и грозовое небо, на котором вот-вот заиграют настоящие молнии. Эта монументальность спадает только к финалу, открывая зрителю огромный витраж, который слепит глаза, как восходящее солнце.
«Идея пространства была в том, чтобы создать единое образное решение, жесткое, как то, что происходит, но в то же время поэтичное и масштабное. Вся декорация очень минималистична и проста, и только за счёт появления цветных объектов, реквизита, мы понимаем, где происходит сцена, – рассказала художник-постановщик. – Огромные чёрные мраморные блоки передвигаются по сцене, как некий рок событий, с которым не могут бороться персонажи. Мне кажется, в работе над этим материалом Шиллера важно было найти пропорцию соотношения сил персонажей и судьбы, определить, как существуют герои, как окутывает их это облако событий, и в силах ли они противостоять ему, как надвигающейся смерти».
Романтическое настроение «Бури и натиска» здесь соседствуют с эстетикой средневековья и авторским юмором. При соединении трех русскоязычных переводов оказывается, что в сценической версии текста остается большое пространство и для актерской, и для режиссерской импровизации. Благодаря этому трагическое звучание драмы гармонизируют целые юмористические эпизоды. И оттого выдуманный рассказ о гибели Карла на поле битвы от Германа в исполнении актера Ивана Сапфирова срывает зрительские овации. Ведь в этой комедийности раскрывается и романтическая ирония самого Шиллера, еще молодого автора, пожертвовавшего ради своей первой «бурной» пьесы карьерой военного врача.
В этом проявляется суть жанра, определяемого как «поэтическая бойня». Это битва, оформленная однажды поэтом во второй половине XVIII века в слова высокой драмы. Но сохранить эту высоту сегодня становится очень сложно. Так разве возвышенный пафос жизненно важен на сцене там, где необходимо лишь раскрыть простую истину о том, что зло разрушает? Именно поэтому внезапное смешение авторского текста, немецкой речи и современного слэнга смотрится вовсе не странно, а очень органично. Ведь мало что изменилось за три с половиной столетия: месть, жажда власти и войны существуют, как и при Фридрихе Шиллере, так же, как любовь и надежда на исправление.
Первая пьеса Шиллера стала отправной точкой в развитии нового литературного жанра – разбойничьего романа. Под его влиянием творили Скотт, Дюма, Лермонтов и Достоевский. В этом сезоне он повлиял и на создание поэтической бойни Евгения Закирова. Режиссер позволяет себе смешивать на сцене стили и переводы только для того, чтобы найти главный мотив, развивающийся в пьесе – необратимость мести и насилия, которое одинаково порабощает двух антиподов, двух братьев Мор.
«Я хотел сделать спектакль о привлекательности зла и об ошибке – когда нечто более сильное, чем сам человек, толкает его на путь жестокости и разрушения, – поделился режиссер. – Шиллер через фигуры двух братьев разворачивает перед нами как бы проекцию – два пути взаимодействия со злом. В каждом из нас живет и Карл фон Мор, и Франц фон Мор. Каждому из нас близки их переживания и мотивы. Эта пьеса – своеобразный «поучительный» эксперимент персонажей над самими собой. Шиллер как бы раскрывает нам и самому себе: вот куда могут завести гордыня и зависть, если морально оступиться. Притом что безудержный путь зла и насилия бывает страшно весёлым, захватывающим, «упийственно» приятным. Мстить, добиваться, пробиваться, достигать, убивать, идти по головам, бороться за справедливость, за признание, за любовь, за богатство, прогибать мир под себя, дышать полной грудью, умирать, предавать, продаваться, ошибаться, платить за секунды полноты здоровьем, честью, жизнью – это категории Шиллера. Да и кроме того, быть может, величие в том и состоит – чтобы «сгореть красиво»?»Образная система шиллеровской пьесы в спектакле оказывается очень камерной, почти крошечной для масштабного разбойничьего романа. На сцене появляются всего девять артистов: Макар Запорожский, Кирилл Кусков, Андрей Гусев, Кира Насонова, Дмитрий Прокофьев/Игорь Евтушенко, Илья Никулин, Иван Выборнов, Никита Языков и Иван Сапфиров. Каждый становится частью сценической битвы, поставленной Батразом Засеевым. Семеро исполняют по очереди роли стражников и меняют свои образы по несколько раз: это и друзья главного героя, принявшие грех на душу и разбойничью жизнь в Богемских лесах, и слуги и гости замка семейства фон Мор, и даже престарелый Пастор, проповедующий исправление сквозь страх.
Как ни красива любовная линия Карла и Амалии в исполнении Макара Запорожского и Киры Насоновой, в спектакле на первом плане остаются взаимоотношения семьи Мор – отца, вечно ждущего и постоянно обманутого, старшего брата, любимого прежде, но несправедливо оставленного, и младшего, живущего лишь для своей выгоды. Кирилл Кусков воплощает именно образ младшенького, обделенного отцовской любовью и навеки затаившего обиду. Франц знает – он недостаточно красивый, умный и талантливый, однако чрезвычайно хитрый и жаждущий власти.Оба брата трансформируются за время спектакля, даже не встречаясь. Карл из молодого красавца превращается в сурового атамана, в Робин Гуда, мечтающего о возмездии и отцовском благословении. А вот Франц из ущербного братца в натянутых до талии панталонах становится настоящим деспотом, хладнокровным отцеубийцей и тираном. Особенно мощно он раскрывается в моменты упоительной жестокости, по-настоящему дирижируя пытками своих подданных под саундтрек, созданный композитором Эдуардом Глэйзером.
Пространство сцены, оформленное художником Еленой Шутиной, само по себе минималистично, но очень функционально. Здесь остается место для надвигающейся бури, для движения. Декорация двигается легко: и залы замка семейства Мор сменяются большой аудиторией, затем становятся трактиром, а после приобретают вид разбойничьих баррикад посреди леса или темного фамильного склепа. Мраморное монументальное изваяние – это и шахматная доска, на которой братья-враги просчитывают свои ходы, и грозовое небо, на котором вот-вот заиграют настоящие молнии. Эта монументальность спадает только к финалу, открывая зрителю огромный витраж, который слепит глаза, как восходящее солнце.«Идея пространства была в том, чтобы создать единое образное решение, жесткое, как то, что происходит, но в то же время поэтичное и масштабное. Вся декорация очень минималистична и проста, и только за счёт появления цветных объектов, реквизита, мы понимаем, где происходит сцена, – рассказала художник-постановщик. – Огромные чёрные мраморные блоки передвигаются по сцене, как некий рок событий, с которым не могут бороться персонажи. Мне кажется, в работе над этим материалом Шиллера важно было найти пропорцию соотношения сил персонажей и судьбы, определить, как существуют герои, как окутывает их это облако событий, и в силах ли они противостоять ему, как надвигающейся смерти».
Романтическое настроение «Бури и натиска» здесь соседствуют с эстетикой средневековья и авторским юмором. При соединении трех русскоязычных переводов оказывается, что в сценической версии текста остается большое пространство и для актерской, и для режиссерской импровизации. Благодаря этому трагическое звучание драмы гармонизируют целые юмористические эпизоды. И оттого выдуманный рассказ о гибели Карла на поле битвы от Германа в исполнении актера Ивана Сапфирова срывает зрительские овации. Ведь в этой комедийности раскрывается и романтическая ирония самого Шиллера, еще молодого автора, пожертвовавшего ради своей первой «бурной» пьесы карьерой военного врача.В этом проявляется суть жанра, определяемого как «поэтическая бойня». Это битва, оформленная однажды поэтом во второй половине XVIII века в слова высокой драмы. Но сохранить эту высоту сегодня становится очень сложно. Так разве возвышенный пафос жизненно важен на сцене там, где необходимо лишь раскрыть простую истину о том, что зло разрушает? Именно поэтому внезапное смешение авторского текста, немецкой речи и современного слэнга смотрится вовсе не странно, а очень органично. Ведь мало что изменилось за три с половиной столетия: месть, жажда власти и войны существуют, как и при Фридрихе Шиллере, так же, как любовь и надежда на исправление.
