Жизнь в Театре Моссовета для Антона Аносова началась со спектакля «Casting/Кастинг». Артист он пластичный, поющий. Не успеваешь следить за его перевоплощениями: то он князь Мышкин, то Дон Жуан, то Карандышев, то Пёс, то Фирс, а то и вовсе – Ведьма. В премьерном спектакле «Щастье» он – «церемониймейстер» всех приспособленцев Олег Баян.
– Антон, пьесу «Клоп» Маяковского, наверно, прочли ещё в школе?
– Алла Михайловна Сигалова принесла в наш театр пьесу «Клоп» Юлия Кима, но я прочёл сначала оригинал Маяковского, а потом уже инсценировку, и оказалось, что в ней совершенно другая концовка.
– Маяковский был мастер придумывать слова: молоткастый, серпастый, серцелюбый. Название спектакля «Щастье» – это дань поэту?
– Это вопрос, скорее, к режиссёру, но мне кажется, что какой-то привет Маяковскому и своего рода футуризм в этом названии есть. Некий авантюризм в стиле Маяковского, хотя название родилось случайно, и вышло, по-моему, здорово.
– И в чём же счастье вашего Бочкина-Баяна?
– Для каждого человека счастье индивидуально: для одних – в любви, для других – в деньгах, некоторые находят счастье внутри себя, а бывает и так – человек может даже не формулировать, что такое счастье, но всё равно он хочет быть счастливым; даже у чёрта есть своё счастье.
– Тогда ваш герой сродни чёрту – он тоже дурачит людей.
– Баян не просто дурачит, он делает это за деньги. Я думал о его биографии, фантазировал, что, может быть, он бездомный, научился выживать в этой среде. И в высшие эшелоны власти он попытается проникнуть, обзавестись там связями, как секретарь в нашем спектакле. Почему бы и себе квартирку не получить, а потом поднакопить денег и свалить за кордон, ведь мысленно он себя уже представляет в Париже, в костюме, с тростью. Но как актёр я его оправдываю, потому что у него не жизнь, а сплошное выживание.
– 90-е годы очень похожи на 1920-е. Ваш герой, я думаю, и тогда бы выжил, а ваша семья столкнулась с трудностями того времени?
– Я 88 -го года рождения, на себе это никак не ощутил, потому что тогда под стол пешком ходил, но родителям пришлось не сладко. Мой отец – инженер, и после окончания Казанского авиационного института был направлен в наукоград Дубна. Он выбирал профессию по любви, но в перестройку инженеры оказались за бортом, и папе пришлось уйти с завода: ничего же не платили, а семью, в которой трое детей, надо содержать. Хорошо, что хоть с жильём всё было в порядке. Сейчас, кому рассказать, не поверят: отучился, поехал по распределению в город неподалёку от Москвы, а ему дали 3-х комнатную квартиру.
Потеряв работу, отец сначала торговал помидорами, потом открыл канцелярский магазин, затем несколько продуктовых. Сейчас этого всего уже нет, пришли сетевые гиганты и подмяли под себя мелкие магазины, но тогда отец сделал всё, чтобы нас трудности не задели.
Мама – хоровой дирижёр, закончила Казанскую консерваторию, по профессии работала мало, немного преподавала, потом открыла частную школу.
– Разве в городе не было школ?
– Когда моя старшая сестра училась в государственной школе в третьем классе, маме не понравились методы обучения, отношение к детям – и она открыла частную школу. Честно скажу, мне бы такая идея в голову не пришла, я бы поискал другую школу, тем более что государственных школ в Дубне было с десяток.
– Чем ещё занимались, кроме школы?
– В детстве играли в вышибалы, бадминтон, катались на велосипедах, плавали. Благо, город разделён рекой. Дубна – единственный город в Московской области, который стоит на Волге.
В шесть лет мама отдала меня в музыкальную школу по классу фортепиано, но эта учёба была с боем, меня даже к стулу хотели привязать. Не дался, бросил. Лет в одиннадцать как-то иду по улице, смотрю, парень играет на гитаре, я подумал, что хотел бы так же, и поступил в музыкальную школу, но уже в класс классической гитары. Ещё я занимался танцами, ходил на курсы математики, изучал с преподавателями английский и французский языки. Кроме того, в моей жизни всегда был спорт. Я серьёзно занимался волейболом, большим теннисом, гимнастикой, плаванием, катался на роликах, коньках, играл в хоккей.
– Родители напрягали, чтобы на улицу времени не оставалось?
– Родители старались максимально занять моё свободное время, организовать мой досуг. Я существовал в строгом графике, в отличие от моих сверстников.
Мама – директор школы, папа – уважаемый человек в городе. Особенно не похулиганишь. Город маленький, пока идёшь по улице, можешь с каждым третьем поздороваться, поэтому, если что-то натворишь, родители уже через пять минут всё знают.
– Вы сказали, что изучали английский и французский. На каком языке говорите?
– На английском могу говорить, но, поскольку практики нет, он забывается. Я даже переводчиком хотел стать, но узнав, что в МГУ конкурс 12 человек на место, вернулся домой расстроенный. Мама предложила: «А ты не хочешь пойти в актёры? Ты же принимал участие в школьных капустниках, играл в КВН – у тебя должно получиться».
– Значит инициатива исходила не от вас?
– Я об этом даже не думал, но, чтобы понять, что это такое, полгода занимался в ГИТИСе на подготовительных курсах. А на вступительных экзаменах оказалось, что конкурс – 200 человек на место,
– То есть, 12 человек на место в МГУ вас испугало, а 200 в ГИТИСе – нет?
– Испугало, и папа поехал вместе со мной в ГИТИС, чтобы узнать, стоит ли мне пробовать, а когда ему сказали, что перспектива есть, я подготовил программу с педагогом и начал поступать во все институты. В Школе-студии МХАТ, дойдя до третьего тура, услышал, что смогу учиться только на платной основе. Я даже родителям не стал говорить. Плата за обучение составляла несколько тысяч долларов в год, и неизвестно было, окупится ли это в профессии. Я не мог поставить семью в такое положение.
В других институтах я тоже дошёл до третьего тура, кроме Щукинского, там меня заворачивали с прослушивания пять раз, и все пять раз я слышал, что мне надо подрасти. Ещё бы! На тот момент мне было 17, а выглядел я лет на 14. В итоге в пятёрку сильнейших театральных вузов Москвы я тогда не поступил.
В моём характере есть соревновательный, спортивный момент, я ставлю себе цель и стараюсь сделать всё по максимуму, чтобы её добиться, не люблю проигрывать.
Тогда я даже плакал, что у меня не получилось. Конечно, с моим красным аттестатом я мог поступить в педагогический институт, но я поступил в Университет культуры и искусства в Химках, на курс Алексея Говорухо, он тогда был режиссёром Театра им. Пушкина.
– А как же мечта учиться в одном из театральных вузов столицы?
– Весь первый курс я готовился и пошёл поступать снова. Везде прошёл до третьего тура. В Театральном институте им. Щепкина курс набирал ректор Николай Николаевич Афонин. Когда я закончил программу, один из десятки, он сказал: «Хочу взять тебя на курс». Я слышал истории, когда с прослушивания абитуриенты сразу поступали, но думал, что это байки. Видимо, это всё было написано на моём лице, потому что он достал листок: «Не веришь? Смотри, я пишу твою фамилию, но ты больше никуда не показываешься. Узнаю, что ты ещё куда-то пошёл, у меня учиться не будешь».
Выхожу из аудитории, встречаю Дениса Шведова, их выпускной курс по традиции водил абитуру. Он поинтересовался, что мне сказали, и я, не до конца веря, ответил: «Кажется, я буду учиться». Он обрадовался: «С тебя ящик пива». Каюсь, я должок так и не отдал, так что, как только мы встретимся, обязательно проставлюсь – Шведову я должен ящик пива!
– Студентам порой на всё не хватает времени, вы успевали?
– Нет, конечно, график плотный, мы оставались на ночь, репетировали, прятались от вахтёрш, спали по 3-4 часа прямо в институте, потому что в общежитие не было смысла ехать – в 9 утра уже пары классического танца.
– Легенда гласит, что под памятником Щепкина, который стоит во дворе института, находится клад, а сам Щепкин – ключ и, если его повернуть – клад откроется. Вы застали время, когда Щепкина поворачивали?
– Памятник расположен так, что Щепкин стоит во внутреннем дворике лицом к воротам, Михаил Семенович как бы встречает всех, а закреплён он на стержне посередине. В моё время была другая версия поворота. Когда окончание отмечал выпускной курс, весь институт гудел до утра, и, чтобы Михаил Семёнович не видел этого безобразия, студенты поворачивали его вокруг оси на 180 градусов, а наутро возвращали обратно. Лично я не крутил Щепкина ни разу, но видел, как это делали другие. Потом руководству это надоело, и памятник приварили, а когда я учился на третьем курсе, вообще всё изменилось: поставили охрану – никаких репетиций допоздна, ночлежек, тусовок.
– В институте были любимые педагоги?
– Одна из моих любимейших педагогов – Киндинова Наталия Арсеньевна, супруга Павла Осиповича Хомского. Она помогла всему курсу из 27-ми человек после выпуска показаться в Театр Моссовета, где Хомский был художественным руководителем. Новых артистов театры, как правило, смотрят неохотно. Нас даже Малый театр не смотрел
– Какие показы сложнее – при поступлении или после окончания?
– Испытания, когда ты абитуриент и проходишь туры, не очень приятны, а тут ты закончил, получил диплом, уже «орден» себе на грудь повесил, и опять всё по новой – ты бегаешь по Москве, ездишь в метро, для показа всё с собой: обувь, костюмы, реквизит, вёдра, веники. Мне повезло – меня взяли в Театр Моссовета, правда, на договор.
– Ну, вот вас принял Хомский, разговор у вас с ним был?
– На показе Павел Осипович меня вызвал отдельно, я ему спел, и он сказал: «У меня вопросов нет». Дальше мне посоветовали смотреть спектакли, возможно, в какой-нибудь введут.
В это время Юрий Иванович Ерёмин устроил кастинг среди артистов для спектакля
«Casting/Кастинг». Вызвав меня, спросил: «Почему тебя взяли в театр?» Я сказал: «Я могу всё: играть, петь, танцевать». Он и дал мне роль Павла Мужжихина – деревенского самородка, который нигде не учился, но всё может: и на дудке играть, и губами звуки издавать, и танцевать. После премьеры многие коллеги поздравили: «Наш человек!» А Хомский сказал: «У тебя есть будущее».
То есть «Кастингом» я прошел кастинг и доказал, что достоин служить в Театре Моссовета, а на следующий год меня уже ввели в труппу.
– Первый свой выход на сцену помните?
– Такое забудешь! Меня ввели на роль Ирода в рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда». Самая большая сцена, на которой я выступал, была в институте – площадка вмещала 100 зрителей, а тут зал на 1000 мест, на сцене масса народу, на тебя вешают микрофон. Я не чувствовал онемевшие, холодные кисти рук.
В нашем театре, когда ты вводишься, каждый старается тебе помочь, что-то посоветовать, и буквально за пять минут до выхода ко мне подошёл монтировщик: «Парень, помни, царь Ирод боится Христа!» Какое там боится! Мне бы текст не забыть. В институте тебе педагоги каждое предложение разберут, разжуют, в рот положат, ты репетируешь полгода. А здесь ввод – ты 3-4 раза проходишь свою роль в репетиционном зале, а дальше – хоп, и сцена! Шок!
– Вам удалось поработать с Хомским?
– С Павлом Осиповичем мы выпускали спектакли «Свадьба Кречинского» и «Опасные связи». Я играл маленькие роли и видел, как он репетирует с нашими большими артистами. Он никогда не кричал, не распылялся, не объяснял долго – делал короткое замечание, и оно становилось зерном роли: ёмко, лаконично и в десятку. У меня была роль Тишки, о котором Павел Осипович сказал: «Тишка — самый счастливый человек в этой пьесе», – и для меня всё сразу стало на свои места.
– Среди ваших работ есть роль, о которой мечтает каждый актёр – князь Мышкин в спектакле «Идиот».
– Я благодарен Юрию Ивановичу <Ерёмину> за доверие и возможность сыграть эту роль. Я видел Юрия Яковлева, Евгения Миронова, много слышал об игре Иннокентия Смоктуновского. Те, кто видел Смоктуновского, говорят, что его немой проход перед закрытым занавесом из одной кулисы в другую срывал аплодисменты.
Работая над ролью Мышкина, я сильно погрузился в материал, старался прорастить в себе зерно человека, в котором нет зла, который всех любит.
Мышкин пропущен через меня, через мою душу, через сердце. Я стараюсь в этой роли не допускать никакой техники.
– Мышкин приехал в Россию здоровым человеком, а уехал больным. Как вы думаете, что повлияло на него: общество, смерть Настасьи Филипповны, Рогожин?
– Мышкин стал разрушаться, столкнувшись с агрессией, злобой, с непринятием – есть что-то миссионерское в его приезде. Он сам хотел прожить в свете и дать людям свет, он открывал душу, а получал пощёчины, пытался спасти Настасью Филипповну и не смог, его миссия не увенчалась успехом, и он сломался.
– Антон, не рано ли вы начали играть возрастные роли. Вам было чуть за 20, когда вы сыграли Фирса, которому 87 лет?
– Это эксперимент, это любопытно, нестандартно, хотя и получилось случайно. Когда я узнал, что Кончаловский будет ставить «Вишнёвый сад», подумал, что меня возьмут на роль Прохожего, но Андрей Сергеевич сказал, что я не слишком высокий, но, может быть, смогу сыграть Епиходова или Яшку вторым составом.
Кончаловский разрешил мне присутствовать на репетициях. Сижу в зале, на сцене – Раневская, Гаев, и должен быть Фирс, а артист, играющий его, заболел. Андрей Сергеевич говорит: «Антон, иди за Фирса встань». Я встал, но мне скучно просто стоять. Начал что-то на столе переставлять, пробуя сыграть старика, и вдруг Кончаловский засмеялся. Я испугался, подумал, что мешаю ему – трогаю тут всё, хулиганю, а он решил: «Фирса будет играть Аносов». Я ничего понять не могу – полный театр актёров, причем тут я, даже директор отговаривала его от этой затеи.
Мне было страшно – все люди, как люди, а я какой-то ряженый. Надеюсь, у меня получилось, но каждый раз я испытываю волнение. Всё равно это хулиганство.
На этом эксперименты не закончились. Андрей Сергеевич в «Театре мюзикла» в «Преступлении и наказании» предложил мне роль Старухи-процентщицы – такая классная дама получилась, яркая, на высоких каблуках.
– У всех артистов, играющих в пьесах Чехова, я спрашиваю: «Почему пьесы «Вишнёвый сад» и «Чайка» – комедии?
– Потому что так написал автор, но, если прочитать текст, который произносят второстепенные герои: Яшка с Дуняшей, Епиходов – это просто цирк, а вообще-то Чехов – философ, можно ведь и жизнь назвать комедией. Во всяком случае, Кончаловский с помощью Фирса в моём исполнении делает комедию.
– В театр пришёл новый художественный руководитель – Евгений Марчелли. Как вы его приняли?
– В целом труппа и я, в том числе, приняли очень радушно. У нас не было художественного руководителя, и вот пришёл энергичный человек с амбициями.
Мне было интересно, как он меня увидит и увидит ли вообще. Он предложил мне роль в «Жестоких играх».
Наш репетиционный период проходит в атмосфере лёгкости и свободы. Мы обсуждаем, смеёмся, думаем, опять смеёмся, Марчелли аккуратно правит, идёт за артистом.
Вот он развёл сцену, отрепетировали, тебе удобно в ней существовать, ты уже это полюбил. На следующий день он приходит: «А давай по-другому сделаем!» Ты думаешь: «Ну зачем! Так же классно было», – но мы все меняем, и ты видишь – этот вариант тоже хорош. На третьей репетиции он вообще может всё убрать.
Он в поиске, загорается идеями, предлагает решения одно лучше другого, и это не может не радовать и не вдохновлять. Он горячий человек и, мне кажется, в нашей профессии это здорово.
– Четырнадцать лет назад вы пришли в Театр Моссовета. За это время изменилось ваше отношение к нему?
– Нет, я по-прежнему предан театру. Мне нравится, что здесь все стремятся сделать хороший спектакль. Мы боремся за качество. Я патриот нашего театра, очень болею за него душой. Здесь работали великие артисты, и мы не имеем права предавать их труд. Имя у театра мощное!
– Родители видели ваши спектакли?
– Им всё нравится, они зрители необъективные, но я не люблю их звать. Я им так и сказал: «Вы мне мешаете». Когда родители в зале, для меня как будто лампочка горит. Ну, не могу я о них забыть, и это меня отвлекает, мешает фокусироваться на работе.
– Что же, маме с папой инкогнито в зал проникать?
– Бесполезно, я всё равно почувствую их присутствие. Знакомых я приглашаю, они в зале, смотрят, но я не думаю о них.
Тут недавно на спектакль пришла соседка по даче. После спектакля подходит ко мне: «Может быть, вы соберёте команду и сыграете что-нибудь на природе?» Я открываю график – 25 спектаклей в месяц, и говорю ей: «Если у меня выходной, я буду делать на даче всё, что угодно: косить траву, красить забор, мыть машину, но не играть спектакли».
– Я как раз хотела спросить, вы работаете ещё в театре «Маска» и в Театре мюзикла, есть ли у вас свободное время? Дочка папу видит?
– Я прихожу с работы – она спит. Она уходит в школу – я сплю. Конечно, в редкие выходные стараюсь побыть с ребёнком, куда-то выбираемся, вместе ходим на каток, но мне ведь и про себя не надо забывать: три часа на сцене – это колоссальная нагрузка.
– Ну, ещё бы, вы три часа на сцене двигаетесь, танцуете, поёте!
– Есть спектакли, где я не танцую и не пою, но после спектакля полчаса сижу в гримёрке, прихожу в себя. Безумно сложный спектакль – «Идиот», потому что отдаешь себя полностью. Когда играешь в режиме 25 спектаклей в месяц, выгораешь и физически, и эмоционально. Поэтому зимой стараюсь на пять дней уезжать в Красную поляну, катаюсь на лыжах, получаю обалденный заряд энергии.
Обожаю спорт, без него не могу. Спорт – это жизнь!
– Антон, пьесу «Клоп» Маяковского, наверно, прочли ещё в школе?
– Алла Михайловна Сигалова принесла в наш театр пьесу «Клоп» Юлия Кима, но я прочёл сначала оригинал Маяковского, а потом уже инсценировку, и оказалось, что в ней совершенно другая концовка.
– Маяковский был мастер придумывать слова: молоткастый, серпастый, серцелюбый. Название спектакля «Щастье» – это дань поэту?
– Это вопрос, скорее, к режиссёру, но мне кажется, что какой-то привет Маяковскому и своего рода футуризм в этом названии есть. Некий авантюризм в стиле Маяковского, хотя название родилось случайно, и вышло, по-моему, здорово.
– И в чём же счастье вашего Бочкина-Баяна?
– Для каждого человека счастье индивидуально: для одних – в любви, для других – в деньгах, некоторые находят счастье внутри себя, а бывает и так – человек может даже не формулировать, что такое счастье, но всё равно он хочет быть счастливым; даже у чёрта есть своё счастье.
– Тогда ваш герой сродни чёрту – он тоже дурачит людей.
– Баян не просто дурачит, он делает это за деньги. Я думал о его биографии, фантазировал, что, может быть, он бездомный, научился выживать в этой среде. И в высшие эшелоны власти он попытается проникнуть, обзавестись там связями, как секретарь в нашем спектакле. Почему бы и себе квартирку не получить, а потом поднакопить денег и свалить за кордон, ведь мысленно он себя уже представляет в Париже, в костюме, с тростью. Но как актёр я его оправдываю, потому что у него не жизнь, а сплошное выживание.
– 90-е годы очень похожи на 1920-е. Ваш герой, я думаю, и тогда бы выжил, а ваша семья столкнулась с трудностями того времени?
– Я 88 -го года рождения, на себе это никак не ощутил, потому что тогда под стол пешком ходил, но родителям пришлось не сладко. Мой отец – инженер, и после окончания Казанского авиационного института был направлен в наукоград Дубна. Он выбирал профессию по любви, но в перестройку инженеры оказались за бортом, и папе пришлось уйти с завода: ничего же не платили, а семью, в которой трое детей, надо содержать. Хорошо, что хоть с жильём всё было в порядке. Сейчас, кому рассказать, не поверят: отучился, поехал по распределению в город неподалёку от Москвы, а ему дали 3-х комнатную квартиру.
Потеряв работу, отец сначала торговал помидорами, потом открыл канцелярский магазин, затем несколько продуктовых. Сейчас этого всего уже нет, пришли сетевые гиганты и подмяли под себя мелкие магазины, но тогда отец сделал всё, чтобы нас трудности не задели.
Мама – хоровой дирижёр, закончила Казанскую консерваторию, по профессии работала мало, немного преподавала, потом открыла частную школу.
– Разве в городе не было школ?
– Когда моя старшая сестра училась в государственной школе в третьем классе, маме не понравились методы обучения, отношение к детям – и она открыла частную школу. Честно скажу, мне бы такая идея в голову не пришла, я бы поискал другую школу, тем более что государственных школ в Дубне было с десяток.
– Чем ещё занимались, кроме школы?
– В детстве играли в вышибалы, бадминтон, катались на велосипедах, плавали. Благо, город разделён рекой. Дубна – единственный город в Московской области, который стоит на Волге.
В шесть лет мама отдала меня в музыкальную школу по классу фортепиано, но эта учёба была с боем, меня даже к стулу хотели привязать. Не дался, бросил. Лет в одиннадцать как-то иду по улице, смотрю, парень играет на гитаре, я подумал, что хотел бы так же, и поступил в музыкальную школу, но уже в класс классической гитары. Ещё я занимался танцами, ходил на курсы математики, изучал с преподавателями английский и французский языки. Кроме того, в моей жизни всегда был спорт. Я серьёзно занимался волейболом, большим теннисом, гимнастикой, плаванием, катался на роликах, коньках, играл в хоккей.
– Родители напрягали, чтобы на улицу времени не оставалось?
– Родители старались максимально занять моё свободное время, организовать мой досуг. Я существовал в строгом графике, в отличие от моих сверстников.
Мама – директор школы, папа – уважаемый человек в городе. Особенно не похулиганишь. Город маленький, пока идёшь по улице, можешь с каждым третьем поздороваться, поэтому, если что-то натворишь, родители уже через пять минут всё знают.
– Вы сказали, что изучали английский и французский. На каком языке говорите?
– На английском могу говорить, но, поскольку практики нет, он забывается. Я даже переводчиком хотел стать, но узнав, что в МГУ конкурс 12 человек на место, вернулся домой расстроенный. Мама предложила: «А ты не хочешь пойти в актёры? Ты же принимал участие в школьных капустниках, играл в КВН – у тебя должно получиться».
– Значит инициатива исходила не от вас?
– Я об этом даже не думал, но, чтобы понять, что это такое, полгода занимался в ГИТИСе на подготовительных курсах. А на вступительных экзаменах оказалось, что конкурс – 200 человек на место,
– То есть, 12 человек на место в МГУ вас испугало, а 200 в ГИТИСе – нет?
– Испугало, и папа поехал вместе со мной в ГИТИС, чтобы узнать, стоит ли мне пробовать, а когда ему сказали, что перспектива есть, я подготовил программу с педагогом и начал поступать во все институты. В Школе-студии МХАТ, дойдя до третьего тура, услышал, что смогу учиться только на платной основе. Я даже родителям не стал говорить. Плата за обучение составляла несколько тысяч долларов в год, и неизвестно было, окупится ли это в профессии. Я не мог поставить семью в такое положение.
В других институтах я тоже дошёл до третьего тура, кроме Щукинского, там меня заворачивали с прослушивания пять раз, и все пять раз я слышал, что мне надо подрасти. Ещё бы! На тот момент мне было 17, а выглядел я лет на 14. В итоге в пятёрку сильнейших театральных вузов Москвы я тогда не поступил.
В моём характере есть соревновательный, спортивный момент, я ставлю себе цель и стараюсь сделать всё по максимуму, чтобы её добиться, не люблю проигрывать.
Тогда я даже плакал, что у меня не получилось. Конечно, с моим красным аттестатом я мог поступить в педагогический институт, но я поступил в Университет культуры и искусства в Химках, на курс Алексея Говорухо, он тогда был режиссёром Театра им. Пушкина.
– А как же мечта учиться в одном из театральных вузов столицы?
– Весь первый курс я готовился и пошёл поступать снова. Везде прошёл до третьего тура. В Театральном институте им. Щепкина курс набирал ректор Николай Николаевич Афонин. Когда я закончил программу, один из десятки, он сказал: «Хочу взять тебя на курс». Я слышал истории, когда с прослушивания абитуриенты сразу поступали, но думал, что это байки. Видимо, это всё было написано на моём лице, потому что он достал листок: «Не веришь? Смотри, я пишу твою фамилию, но ты больше никуда не показываешься. Узнаю, что ты ещё куда-то пошёл, у меня учиться не будешь».
Выхожу из аудитории, встречаю Дениса Шведова, их выпускной курс по традиции водил абитуру. Он поинтересовался, что мне сказали, и я, не до конца веря, ответил: «Кажется, я буду учиться». Он обрадовался: «С тебя ящик пива». Каюсь, я должок так и не отдал, так что, как только мы встретимся, обязательно проставлюсь – Шведову я должен ящик пива!
– Студентам порой на всё не хватает времени, вы успевали?
– Нет, конечно, график плотный, мы оставались на ночь, репетировали, прятались от вахтёрш, спали по 3-4 часа прямо в институте, потому что в общежитие не было смысла ехать – в 9 утра уже пары классического танца.
– Легенда гласит, что под памятником Щепкина, который стоит во дворе института, находится клад, а сам Щепкин – ключ и, если его повернуть – клад откроется. Вы застали время, когда Щепкина поворачивали?
– Памятник расположен так, что Щепкин стоит во внутреннем дворике лицом к воротам, Михаил Семенович как бы встречает всех, а закреплён он на стержне посередине. В моё время была другая версия поворота. Когда окончание отмечал выпускной курс, весь институт гудел до утра, и, чтобы Михаил Семёнович не видел этого безобразия, студенты поворачивали его вокруг оси на 180 градусов, а наутро возвращали обратно. Лично я не крутил Щепкина ни разу, но видел, как это делали другие. Потом руководству это надоело, и памятник приварили, а когда я учился на третьем курсе, вообще всё изменилось: поставили охрану – никаких репетиций допоздна, ночлежек, тусовок.
– В институте были любимые педагоги?
– Одна из моих любимейших педагогов – Киндинова Наталия Арсеньевна, супруга Павла Осиповича Хомского. Она помогла всему курсу из 27-ми человек после выпуска показаться в Театр Моссовета, где Хомский был художественным руководителем. Новых артистов театры, как правило, смотрят неохотно. Нас даже Малый театр не смотрел
– Какие показы сложнее – при поступлении или после окончания?
– Испытания, когда ты абитуриент и проходишь туры, не очень приятны, а тут ты закончил, получил диплом, уже «орден» себе на грудь повесил, и опять всё по новой – ты бегаешь по Москве, ездишь в метро, для показа всё с собой: обувь, костюмы, реквизит, вёдра, веники. Мне повезло – меня взяли в Театр Моссовета, правда, на договор.
– Ну, вот вас принял Хомский, разговор у вас с ним был?
– На показе Павел Осипович меня вызвал отдельно, я ему спел, и он сказал: «У меня вопросов нет». Дальше мне посоветовали смотреть спектакли, возможно, в какой-нибудь введут.
В это время Юрий Иванович Ерёмин устроил кастинг среди артистов для спектакля
«Casting/Кастинг». Вызвав меня, спросил: «Почему тебя взяли в театр?» Я сказал: «Я могу всё: играть, петь, танцевать». Он и дал мне роль Павла Мужжихина – деревенского самородка, который нигде не учился, но всё может: и на дудке играть, и губами звуки издавать, и танцевать. После премьеры многие коллеги поздравили: «Наш человек!» А Хомский сказал: «У тебя есть будущее».
То есть «Кастингом» я прошел кастинг и доказал, что достоин служить в Театре Моссовета, а на следующий год меня уже ввели в труппу.
– Первый свой выход на сцену помните?
– Такое забудешь! Меня ввели на роль Ирода в рок-оперу «Иисус Христос – суперзвезда». Самая большая сцена, на которой я выступал, была в институте – площадка вмещала 100 зрителей, а тут зал на 1000 мест, на сцене масса народу, на тебя вешают микрофон. Я не чувствовал онемевшие, холодные кисти рук.
В нашем театре, когда ты вводишься, каждый старается тебе помочь, что-то посоветовать, и буквально за пять минут до выхода ко мне подошёл монтировщик: «Парень, помни, царь Ирод боится Христа!» Какое там боится! Мне бы текст не забыть. В институте тебе педагоги каждое предложение разберут, разжуют, в рот положат, ты репетируешь полгода. А здесь ввод – ты 3-4 раза проходишь свою роль в репетиционном зале, а дальше – хоп, и сцена! Шок!
– Вам удалось поработать с Хомским?
– С Павлом Осиповичем мы выпускали спектакли «Свадьба Кречинского» и «Опасные связи». Я играл маленькие роли и видел, как он репетирует с нашими большими артистами. Он никогда не кричал, не распылялся, не объяснял долго – делал короткое замечание, и оно становилось зерном роли: ёмко, лаконично и в десятку. У меня была роль Тишки, о котором Павел Осипович сказал: «Тишка — самый счастливый человек в этой пьесе», – и для меня всё сразу стало на свои места.
– Среди ваших работ есть роль, о которой мечтает каждый актёр – князь Мышкин в спектакле «Идиот».
– Я благодарен Юрию Ивановичу <Ерёмину> за доверие и возможность сыграть эту роль. Я видел Юрия Яковлева, Евгения Миронова, много слышал об игре Иннокентия Смоктуновского. Те, кто видел Смоктуновского, говорят, что его немой проход перед закрытым занавесом из одной кулисы в другую срывал аплодисменты.
Работая над ролью Мышкина, я сильно погрузился в материал, старался прорастить в себе зерно человека, в котором нет зла, который всех любит.
Мышкин пропущен через меня, через мою душу, через сердце. Я стараюсь в этой роли не допускать никакой техники.
– Мышкин приехал в Россию здоровым человеком, а уехал больным. Как вы думаете, что повлияло на него: общество, смерть Настасьи Филипповны, Рогожин?
– Мышкин стал разрушаться, столкнувшись с агрессией, злобой, с непринятием – есть что-то миссионерское в его приезде. Он сам хотел прожить в свете и дать людям свет, он открывал душу, а получал пощёчины, пытался спасти Настасью Филипповну и не смог, его миссия не увенчалась успехом, и он сломался.
– Антон, не рано ли вы начали играть возрастные роли. Вам было чуть за 20, когда вы сыграли Фирса, которому 87 лет?
– Это эксперимент, это любопытно, нестандартно, хотя и получилось случайно. Когда я узнал, что Кончаловский будет ставить «Вишнёвый сад», подумал, что меня возьмут на роль Прохожего, но Андрей Сергеевич сказал, что я не слишком высокий, но, может быть, смогу сыграть Епиходова или Яшку вторым составом.
Кончаловский разрешил мне присутствовать на репетициях. Сижу в зале, на сцене – Раневская, Гаев, и должен быть Фирс, а артист, играющий его, заболел. Андрей Сергеевич говорит: «Антон, иди за Фирса встань». Я встал, но мне скучно просто стоять. Начал что-то на столе переставлять, пробуя сыграть старика, и вдруг Кончаловский засмеялся. Я испугался, подумал, что мешаю ему – трогаю тут всё, хулиганю, а он решил: «Фирса будет играть Аносов». Я ничего понять не могу – полный театр актёров, причем тут я, даже директор отговаривала его от этой затеи.
Мне было страшно – все люди, как люди, а я какой-то ряженый. Надеюсь, у меня получилось, но каждый раз я испытываю волнение. Всё равно это хулиганство.
На этом эксперименты не закончились. Андрей Сергеевич в «Театре мюзикла» в «Преступлении и наказании» предложил мне роль Старухи-процентщицы – такая классная дама получилась, яркая, на высоких каблуках.
– У всех артистов, играющих в пьесах Чехова, я спрашиваю: «Почему пьесы «Вишнёвый сад» и «Чайка» – комедии?
– Потому что так написал автор, но, если прочитать текст, который произносят второстепенные герои: Яшка с Дуняшей, Епиходов – это просто цирк, а вообще-то Чехов – философ, можно ведь и жизнь назвать комедией. Во всяком случае, Кончаловский с помощью Фирса в моём исполнении делает комедию.
– В театр пришёл новый художественный руководитель – Евгений Марчелли. Как вы его приняли?
– В целом труппа и я, в том числе, приняли очень радушно. У нас не было художественного руководителя, и вот пришёл энергичный человек с амбициями.
Мне было интересно, как он меня увидит и увидит ли вообще. Он предложил мне роль в «Жестоких играх».
Наш репетиционный период проходит в атмосфере лёгкости и свободы. Мы обсуждаем, смеёмся, думаем, опять смеёмся, Марчелли аккуратно правит, идёт за артистом.
Вот он развёл сцену, отрепетировали, тебе удобно в ней существовать, ты уже это полюбил. На следующий день он приходит: «А давай по-другому сделаем!» Ты думаешь: «Ну зачем! Так же классно было», – но мы все меняем, и ты видишь – этот вариант тоже хорош. На третьей репетиции он вообще может всё убрать.
Он в поиске, загорается идеями, предлагает решения одно лучше другого, и это не может не радовать и не вдохновлять. Он горячий человек и, мне кажется, в нашей профессии это здорово.
– Четырнадцать лет назад вы пришли в Театр Моссовета. За это время изменилось ваше отношение к нему?
– Нет, я по-прежнему предан театру. Мне нравится, что здесь все стремятся сделать хороший спектакль. Мы боремся за качество. Я патриот нашего театра, очень болею за него душой. Здесь работали великие артисты, и мы не имеем права предавать их труд. Имя у театра мощное!
– Родители видели ваши спектакли?
– Им всё нравится, они зрители необъективные, но я не люблю их звать. Я им так и сказал: «Вы мне мешаете». Когда родители в зале, для меня как будто лампочка горит. Ну, не могу я о них забыть, и это меня отвлекает, мешает фокусироваться на работе.
– Что же, маме с папой инкогнито в зал проникать?
– Бесполезно, я всё равно почувствую их присутствие. Знакомых я приглашаю, они в зале, смотрят, но я не думаю о них.
Тут недавно на спектакль пришла соседка по даче. После спектакля подходит ко мне: «Может быть, вы соберёте команду и сыграете что-нибудь на природе?» Я открываю график – 25 спектаклей в месяц, и говорю ей: «Если у меня выходной, я буду делать на даче всё, что угодно: косить траву, красить забор, мыть машину, но не играть спектакли».
– Я как раз хотела спросить, вы работаете ещё в театре «Маска» и в Театре мюзикла, есть ли у вас свободное время? Дочка папу видит?
– Я прихожу с работы – она спит. Она уходит в школу – я сплю. Конечно, в редкие выходные стараюсь побыть с ребёнком, куда-то выбираемся, вместе ходим на каток, но мне ведь и про себя не надо забывать: три часа на сцене – это колоссальная нагрузка.
– Ну, ещё бы, вы три часа на сцене двигаетесь, танцуете, поёте!
– Есть спектакли, где я не танцую и не пою, но после спектакля полчаса сижу в гримёрке, прихожу в себя. Безумно сложный спектакль – «Идиот», потому что отдаешь себя полностью. Когда играешь в режиме 25 спектаклей в месяц, выгораешь и физически, и эмоционально. Поэтому зимой стараюсь на пять дней уезжать в Красную поляну, катаюсь на лыжах, получаю обалденный заряд энергии.
Обожаю спорт, без него не могу. Спорт – это жизнь!
