Нервная, дерзкая, манкая, невозможно красивая. Настоящая актриса Юрия Бутусова. Женя Леонова закончила его Мастерскую и была принята в штат Театра имени Пушкина. Первая же роль в театре – главная. В спектакле Евгения Писарева «Плохие хорошие» по Уайльду. Первая роль в кино – сразу в партнерстве с Евгением Цыгановым. Фильм Стаси Толстой «Семейное счастие» по Льву Толстому выходит в прокат 5 сентября. В преддверии начала показов «Театрал» поговорил с актрисой о ее отношении к профессии, заветах любимого мастера, учебе всерьез, театральных планах и первой «киносемье».
– Когда и как ты полюбила театр?
– Неосознанная любовь возникла в детстве. Ещё маленькой я попала в театральную студию, провела там 10 лет. Мы там больше ставили мюзиклы, но и работали с ролью, с голосом, телом. Я уже тогда относилась к делу серьезно, была максималисткой. Мы придумывали миры и прятались в них от реальности. Это спасало от жизненных проблем. Это было важно. У меня были прекрасные педагоги. Очень рада, что уже в детстве пошла за своим импульсом. Да – в жизни интуиция очень важна. Потом я поступила в театральную школу, потом уже в ГИТИС. И вот там как раз пришла осознанная любовь.
До поступления я ничего не видела у Юрия Николаевича, но, конечно же, слышала, что вот «есть такой суровый режиссер Бутусов». Посмотрела «Дядю Ваню» на телефоне и пошла поступать. А перевернул меня его «Сын». Когда мы уже поступили, вначале сентября был выпускной период спектакля, и нас пустили. Я никогда такого не видела вживую. Я сейчас заплачу… Юрий Николаевич – это такой важный период жизни. И не вернуть. Это так сложно, так больно принять. Но надо.
– Как ты думаешь, у тебя получается?
– Я стараюсь. Но настоящей сепарации, мне кажется, никогда не произойдет. Ни у кого из наших ребят. Когда вспоминаешь Юрия Николаевича, слезы на глазах. От несправедливости, от того, что все должно было быть иначе.
– Ты до ГИТИСа и ты после ГИТИСа – это две разных Жени?
– Да, абсолютно. До ГИТИСа я всегда пыталась всем понравиться. Всегда была наблюдателем, но как будто не умела говорить, боялась своих мыслей и чувств. К тому же, у меня был синдром отличницы. А после ГИТИСа я не боюсь ни себя, ни своей глупости. Я стала гармоничнее с собой. Если не мое, я отпускаю.
– Это влияние мастера? Чему он вас учил? Может быть, с тобой навсегда осталась какая-то его фраза, посыл?
– Для меня самые-самые фразы вот эти четыре: «главное – оставаться человеком», «ошибка – это божья благодать», «прекрасное трудно» и «почему вы своими пробами не хотите перевернуть мир».
Они мне очень помогают. Иногда переслушиваю финальную речь Юрия Николаевича с нашего выпускного. А перед выходом на сцену в спектакле «Плохие хорошие» разговариваю с ним мысленно. И мне легче становится. Когда мы виделись с ним в Париже, сидели до трех ночи, разговаривали. А потом он так обнял меня на прощание… Когда мы ещё встретимся… я не знаю. Смотрела ему вслед, когда он уходил, и думала: он где-то далеко, но он думает о нас. И этого абсолютно достаточно. А ещё поняла – дочка выросла.
– Как ты думаешь, Юрий Николаевич, когда вас отбирал, что для него было важнее всего?
– Болячка внутренняя, пластичная психофизика и умение слышать. Как он говорил, неважно насколько ты талантлив, важно уметь слышать другого человека и работать, работать, работать. Талант во многом приумножается работой.
– Как ты оцениваешь тот факт, что ты окончила Мастерскую Бутусова, первую и единственную?
– У меня теперь есть самое главное – семья. Я, конечно, могу сказать, что очень горжусь, но это немного не то слово. Это внутренний трепет, скорее, который греет и бьется внутри все время. Юрий Николаевич постоянно задавал вопросы и был вместе с нами в процессе. Когда «всегда недостаточно» – это правильно, я считаю. Сомнения порождают азарт поиска. Мы развивались в такой среде, где вначале «ЧТО», а потом «КАК». А самое главное – это понимание, для чего ты это делаешь. Нас привили к тому, что спектакль – не схема, а живой организм. Всегда нужно что-то новое. Даже твое сегодняшнее отношение к роли дает новую другую тональность. И всегда можно спросить режиссера «а, может, вот так попробуем?». Это ведь самое прекрасное – искать.
– Твой идеальный театр – это театр Юрия Николаевича?
– Юрия Николаевича я очень люблю, мне нравится его язык, его видение, его экспрессия, нежность, поэзия. Никто не может, как он. Но, думаю, идеального театра нет. Мне кажется, главное – это люди, наше взаимодействие, и ссоры, и победы («да это в ту сторону!»), доверие друг к другу. Тогда из этого несовершенства создастся идеальный театр.
– Чему учил своих актеров Юрий Николаевич?
– Главными нашими учителями всегда были режиссеры. После показов, конечно же, были обсуждения. Юрий Николаевич всегда больше говорил режиссерам, направлял их, а они нас. Иногда он долго молчал, а потом спрашивал режиссеров: «Что ты сделал с Денисовой? Она такая красивая. А ты из неё сделал что-то непонятное. На это же невозможно смотреть». Или: «Тебе дан такой артист, как Шестаков, почему ты с ним ничего не делаешь? Прекрасный артист!» (улыбается). Конечно, главный посыл Юрия Николаевича для актеров: актер – это не исполнитель, это соавтор. К этому он нас и вёл.
– Что это дает?
– Свободу, заразительность в первую очередь. Актер реально по-другому дышит, видит, действует, если это найдено через собственный пот и слезы. Ты относишься к спектаклю, как ребенку, который вот-вот родится на твоих глазах. Это просто по любви и всё.
– Давай поговорим о театре, в котором ты сегодня служишь. Как ты оказалась в Театре Пушкина?
– Юрий Николаевич организовал наши показы во многие театры. Ему было важно, чтобы мы устроились, нашли новый дом, работу. На показе в Пушкинском все прошло очень даже неплохо. Мы с Ваней Аксеновым показывали отрывок из «Венецианского купца» Саши Церени. После села в зал, смотреть ребят, и вдруг Евгений Александрович поворачивается ко мне и говорит: «У тебя есть что-то еще?» – «Катерина, из «Грозы» – «О, готовься!». Где-то через неделю после того показа мне написал Юрий Николаевич, нас с Колей вызывали на разговор в Пушкинский. Евгений Александрович сказал, что ему импонирует моя внутренняя жизнь, которая как раз и должна быть в героине «Плохих хороших». У меня уже были и другие варианты, но Юрий Николаевич советовал ждать и выбирать. Первого мая, как сейчас помню, я позвонила Евгению Александровичу и согласилась. Сейчас я понимаю, что это был лучший вариант.
– Что тебе импонирует в этом театре?
– Люди. Они все очень добрые. Я не могу сказать, что меня уже прямо приняли в семью, но, по крайней мере, они и я очень стараемся. Сама я очень полюбила грим-цех, костюмеров, актеров. Некоторые из них взяли меня под свое крыло, советуют, как вести себя в той или иной ситуации в театре. Еще не могу не сказать – в Пушкинском театре очень много языков, на которых разговаривают режиссеры, актеры. И, мне кажется, это прекрасно, когда есть разнообразие, стремление к открытиям. Это интересно, и это опыт.
– Что сейчас в планах?
– Буду работать с Олегом Владимировичем Долиным и Серёжей Тонышевым. Над чем – пока секрет.
– Женя, расскажи, пожалуйста, о своем киноопыте. Со стороны это кажется почти невозможным – первая роль и сразу главная, и в партнерстве с Евгением Цыгановым.
– «Семейное счастье», действительно, моя первая киносемья. Сериал «Опасная близость» снимался позже, но вышел первым. Многие путают. Но мне это важно, поэтому я всегда буду это подчеркивать. Сначала произошло мое знакомство со Стасей Толстой. Я была на третьем курсе. Когда мы встретились, я сразу в нее влюбилась. Она очень разносторонняя личность – и режиссёр, и актриса, и киноагент. Закончила ВГИК, мастерскую Соловьева.
Когда закончились пробы с Евгением, я вышла на улицу и просто легла на лавочку. Звонила подругам в слезах. Мне казалось, что не получилась. Я была в этом убеждена. Они меня успокаивали: «Если попадешь, значит твое. Твое от тебя никогда не уйдёт». Тоже очень важная для меня фраза. Невозможно удержать в руках всё. К тому же в нашей профессии так много чего от нас не зависит.
– Съемки были трудными?
– Я практически всегда была в кадре, по двенадцать часов. Тяжело было просто физически. Я всегда была готова, знала текст назубок. Но мог прийти Женя со своим видением сцены и просто поменять её. Кидалась в жутко холодную реку из дубля в дубль, работала с трёхмесячным ребенком, мы двенадцать часов снимали в бассейне. Всё было в новинку. Конечно, сложно, очень сложно. Общалась со Стасей, советовалась бесконечно. В кино все не так, как в театре. Там совсем другие флажки и другие опоры. Но главное – для меня это был колоссальный опыт любви и света. Потом на последующих съемках я поняла, что мой первый раз был абсолютным чудом, сказкой. Я очень благодарна Стасе, что поверила в меня, что дала этот шанс. За чуткость и созданный ею мир, к которому она позволила мне прикоснуться.
– Работа рядом с таким актером, как Цыганов, что-то дала тебе?
– Евгений очень чуткий актер и прекрасный партнер. Он в работе легкий, при этом очень глубинный. Лучшего партнера, думаю, представить невозможно. И сказка, которую мы создали вместе со всей командой, конечно, продолжает свою жизнь, но уже без нас. Мне кажется, что получился зафиксированный момент моей юности, который появился на экране и остался навсегда. Думаю, такое кино вряд ли у меня еще случится.
– Последний вопрос сложный, но хочется именно им закончить. Женя, ты уже ответила себе на вопрос, зачем тебе театр? Ведь, насколько я понимаю, театр все равно для тебя главное. Не кино.
– Так и есть. Юрий Николаевич всегда говорил про вертикаль. Про уход куда-то туда, наверх, в космос. Это про освобождение, полет. Ты как будто даешь сигнал и соединяешься с чем-то неосязаемым, что мы не видим, а только чувствуем.
– Зачем вообще должен существовать театр и каким он должен быть?
– И что мы хотим сказать и зачем? Зачем зритель должен приходить в театр? Юрий Николаевич внедрил эти вопросы в организм. Мы должны про это думать. Желание жить? Свет, который нам необходим? Утешение? Нота сострадания? Тонкость? Мне кажется, что театр – это, в первую очередь, разговор. Люди очень мало разговаривают. Театр – это диалог с самим собой, со своими друзьями, со своими врагами. И даже если зритель уходит, это тоже диалог. И еще для меня театр – это чтобы до трясучки, это когда ты прямо умираешь. И вот я снова про Юрия Николаевича (улыбается). Он говорил: «Когда умирает Джульетта, рождается новая актриса».
– Когда и как ты полюбила театр?
– Неосознанная любовь возникла в детстве. Ещё маленькой я попала в театральную студию, провела там 10 лет. Мы там больше ставили мюзиклы, но и работали с ролью, с голосом, телом. Я уже тогда относилась к делу серьезно, была максималисткой. Мы придумывали миры и прятались в них от реальности. Это спасало от жизненных проблем. Это было важно. У меня были прекрасные педагоги. Очень рада, что уже в детстве пошла за своим импульсом. Да – в жизни интуиция очень важна. Потом я поступила в театральную школу, потом уже в ГИТИС. И вот там как раз пришла осознанная любовь.
До поступления я ничего не видела у Юрия Николаевича, но, конечно же, слышала, что вот «есть такой суровый режиссер Бутусов». Посмотрела «Дядю Ваню» на телефоне и пошла поступать. А перевернул меня его «Сын». Когда мы уже поступили, вначале сентября был выпускной период спектакля, и нас пустили. Я никогда такого не видела вживую. Я сейчас заплачу… Юрий Николаевич – это такой важный период жизни. И не вернуть. Это так сложно, так больно принять. Но надо.
– Как ты думаешь, у тебя получается?
– Я стараюсь. Но настоящей сепарации, мне кажется, никогда не произойдет. Ни у кого из наших ребят. Когда вспоминаешь Юрия Николаевича, слезы на глазах. От несправедливости, от того, что все должно было быть иначе.
– Ты до ГИТИСа и ты после ГИТИСа – это две разных Жени?
– Да, абсолютно. До ГИТИСа я всегда пыталась всем понравиться. Всегда была наблюдателем, но как будто не умела говорить, боялась своих мыслей и чувств. К тому же, у меня был синдром отличницы. А после ГИТИСа я не боюсь ни себя, ни своей глупости. Я стала гармоничнее с собой. Если не мое, я отпускаю.
– Это влияние мастера? Чему он вас учил? Может быть, с тобой навсегда осталась какая-то его фраза, посыл?
– Для меня самые-самые фразы вот эти четыре: «главное – оставаться человеком», «ошибка – это божья благодать», «прекрасное трудно» и «почему вы своими пробами не хотите перевернуть мир».
Они мне очень помогают. Иногда переслушиваю финальную речь Юрия Николаевича с нашего выпускного. А перед выходом на сцену в спектакле «Плохие хорошие» разговариваю с ним мысленно. И мне легче становится. Когда мы виделись с ним в Париже, сидели до трех ночи, разговаривали. А потом он так обнял меня на прощание… Когда мы ещё встретимся… я не знаю. Смотрела ему вслед, когда он уходил, и думала: он где-то далеко, но он думает о нас. И этого абсолютно достаточно. А ещё поняла – дочка выросла.
– Как ты думаешь, Юрий Николаевич, когда вас отбирал, что для него было важнее всего?
– Болячка внутренняя, пластичная психофизика и умение слышать. Как он говорил, неважно насколько ты талантлив, важно уметь слышать другого человека и работать, работать, работать. Талант во многом приумножается работой.
– Как ты оцениваешь тот факт, что ты окончила Мастерскую Бутусова, первую и единственную?
– У меня теперь есть самое главное – семья. Я, конечно, могу сказать, что очень горжусь, но это немного не то слово. Это внутренний трепет, скорее, который греет и бьется внутри все время. Юрий Николаевич постоянно задавал вопросы и был вместе с нами в процессе. Когда «всегда недостаточно» – это правильно, я считаю. Сомнения порождают азарт поиска. Мы развивались в такой среде, где вначале «ЧТО», а потом «КАК». А самое главное – это понимание, для чего ты это делаешь. Нас привили к тому, что спектакль – не схема, а живой организм. Всегда нужно что-то новое. Даже твое сегодняшнее отношение к роли дает новую другую тональность. И всегда можно спросить режиссера «а, может, вот так попробуем?». Это ведь самое прекрасное – искать.
– Твой идеальный театр – это театр Юрия Николаевича?
– Юрия Николаевича я очень люблю, мне нравится его язык, его видение, его экспрессия, нежность, поэзия. Никто не может, как он. Но, думаю, идеального театра нет. Мне кажется, главное – это люди, наше взаимодействие, и ссоры, и победы («да это в ту сторону!»), доверие друг к другу. Тогда из этого несовершенства создастся идеальный театр.
– Чему учил своих актеров Юрий Николаевич?
– Главными нашими учителями всегда были режиссеры. После показов, конечно же, были обсуждения. Юрий Николаевич всегда больше говорил режиссерам, направлял их, а они нас. Иногда он долго молчал, а потом спрашивал режиссеров: «Что ты сделал с Денисовой? Она такая красивая. А ты из неё сделал что-то непонятное. На это же невозможно смотреть». Или: «Тебе дан такой артист, как Шестаков, почему ты с ним ничего не делаешь? Прекрасный артист!» (улыбается). Конечно, главный посыл Юрия Николаевича для актеров: актер – это не исполнитель, это соавтор. К этому он нас и вёл.
– Что это дает?
– Свободу, заразительность в первую очередь. Актер реально по-другому дышит, видит, действует, если это найдено через собственный пот и слезы. Ты относишься к спектаклю, как ребенку, который вот-вот родится на твоих глазах. Это просто по любви и всё.
– Давай поговорим о театре, в котором ты сегодня служишь. Как ты оказалась в Театре Пушкина?
– Юрий Николаевич организовал наши показы во многие театры. Ему было важно, чтобы мы устроились, нашли новый дом, работу. На показе в Пушкинском все прошло очень даже неплохо. Мы с Ваней Аксеновым показывали отрывок из «Венецианского купца» Саши Церени. После села в зал, смотреть ребят, и вдруг Евгений Александрович поворачивается ко мне и говорит: «У тебя есть что-то еще?» – «Катерина, из «Грозы» – «О, готовься!». Где-то через неделю после того показа мне написал Юрий Николаевич, нас с Колей вызывали на разговор в Пушкинский. Евгений Александрович сказал, что ему импонирует моя внутренняя жизнь, которая как раз и должна быть в героине «Плохих хороших». У меня уже были и другие варианты, но Юрий Николаевич советовал ждать и выбирать. Первого мая, как сейчас помню, я позвонила Евгению Александровичу и согласилась. Сейчас я понимаю, что это был лучший вариант.
– Что тебе импонирует в этом театре?
– Люди. Они все очень добрые. Я не могу сказать, что меня уже прямо приняли в семью, но, по крайней мере, они и я очень стараемся. Сама я очень полюбила грим-цех, костюмеров, актеров. Некоторые из них взяли меня под свое крыло, советуют, как вести себя в той или иной ситуации в театре. Еще не могу не сказать – в Пушкинском театре очень много языков, на которых разговаривают режиссеры, актеры. И, мне кажется, это прекрасно, когда есть разнообразие, стремление к открытиям. Это интересно, и это опыт.
– Что сейчас в планах?
– Буду работать с Олегом Владимировичем Долиным и Серёжей Тонышевым. Над чем – пока секрет.
– Женя, расскажи, пожалуйста, о своем киноопыте. Со стороны это кажется почти невозможным – первая роль и сразу главная, и в партнерстве с Евгением Цыгановым.
– «Семейное счастье», действительно, моя первая киносемья. Сериал «Опасная близость» снимался позже, но вышел первым. Многие путают. Но мне это важно, поэтому я всегда буду это подчеркивать. Сначала произошло мое знакомство со Стасей Толстой. Я была на третьем курсе. Когда мы встретились, я сразу в нее влюбилась. Она очень разносторонняя личность – и режиссёр, и актриса, и киноагент. Закончила ВГИК, мастерскую Соловьева.
Когда закончились пробы с Евгением, я вышла на улицу и просто легла на лавочку. Звонила подругам в слезах. Мне казалось, что не получилась. Я была в этом убеждена. Они меня успокаивали: «Если попадешь, значит твое. Твое от тебя никогда не уйдёт». Тоже очень важная для меня фраза. Невозможно удержать в руках всё. К тому же в нашей профессии так много чего от нас не зависит.
– Съемки были трудными?
– Я практически всегда была в кадре, по двенадцать часов. Тяжело было просто физически. Я всегда была готова, знала текст назубок. Но мог прийти Женя со своим видением сцены и просто поменять её. Кидалась в жутко холодную реку из дубля в дубль, работала с трёхмесячным ребенком, мы двенадцать часов снимали в бассейне. Всё было в новинку. Конечно, сложно, очень сложно. Общалась со Стасей, советовалась бесконечно. В кино все не так, как в театре. Там совсем другие флажки и другие опоры. Но главное – для меня это был колоссальный опыт любви и света. Потом на последующих съемках я поняла, что мой первый раз был абсолютным чудом, сказкой. Я очень благодарна Стасе, что поверила в меня, что дала этот шанс. За чуткость и созданный ею мир, к которому она позволила мне прикоснуться.
– Работа рядом с таким актером, как Цыганов, что-то дала тебе?
– Евгений очень чуткий актер и прекрасный партнер. Он в работе легкий, при этом очень глубинный. Лучшего партнера, думаю, представить невозможно. И сказка, которую мы создали вместе со всей командой, конечно, продолжает свою жизнь, но уже без нас. Мне кажется, что получился зафиксированный момент моей юности, который появился на экране и остался навсегда. Думаю, такое кино вряд ли у меня еще случится.
– Последний вопрос сложный, но хочется именно им закончить. Женя, ты уже ответила себе на вопрос, зачем тебе театр? Ведь, насколько я понимаю, театр все равно для тебя главное. Не кино.
– Так и есть. Юрий Николаевич всегда говорил про вертикаль. Про уход куда-то туда, наверх, в космос. Это про освобождение, полет. Ты как будто даешь сигнал и соединяешься с чем-то неосязаемым, что мы не видим, а только чувствуем.
– Зачем вообще должен существовать театр и каким он должен быть?
– И что мы хотим сказать и зачем? Зачем зритель должен приходить в театр? Юрий Николаевич внедрил эти вопросы в организм. Мы должны про это думать. Желание жить? Свет, который нам необходим? Утешение? Нота сострадания? Тонкость? Мне кажется, что театр – это, в первую очередь, разговор. Люди очень мало разговаривают. Театр – это диалог с самим собой, со своими друзьями, со своими врагами. И даже если зритель уходит, это тоже диалог. И еще для меня театр – это чтобы до трясучки, это когда ты прямо умираешь. И вот я снова про Юрия Николаевича (улыбается). Он говорил: «Когда умирает Джульетта, рождается новая актриса».
