Дмитрий Бак – литературовед и литературный критик, профессор РГГУ и кафедры искусствоведения Школы-студии МХАТ, директор Государственного музея истории российской литературы им. Даля. «Театралу» Дмитрий Петрович рассказал о том, чем живет современная отечественная литература и как растет популярность авторов не только на книжных полках, но и в театрах.
– Дмитрий Петрович, не так давно стали известны итоги премии «Ясная Поляна». А вы следите за тем, кто становится её лауреатами? Отражает ли она в полной мере состояние современной литературы?
– Каждый значительный литературно-премиальный проект интересен для профессионалов и «обычных» читателей не только именем победителя, но и принципами отбора претендентов, именами из «короткого списка». В этом смысле в нынешнем сезоне у «Ясной Поляны» все более чем благополучно: финалисты один интересней другого – они принадлежат к разным поколениям, стилистическим течениям...
Из (условно) молодых интересны Надя Алексеева и Евгений Кремчуков – уже «прозвучавшие» авторы, имеющие свою читательскую аудиторию. Ну, а имена Андрея Дмитриева, Ильи Бояшова, Сухбата Афлатуни, Ильи Кочергина – уже многие годы говорят сами за себя. За время своего существования премия «Ясная Поляна» вполне отчетливо обозначила творческую «платформу»: это – в широком смысле слова – толстовская традиция, разумеется, без малейших попыток приравнивания современных прозаиков к масштабу и влиянию автора «Анны Карениной» и «Войны и мира».
Каждая премия в области литературы создает свою систему приоритетов, обозначает круг читателей, которым эти приоритеты близки. Но вместе с тем одна, «отдельно взятая» премия не может быть абсолютно универсальной и всеобъемлющей. Рядом с «Ясной Поляной» существуют и другие премиальные сюжеты, все вместе они размечают сложное и разнообразное пространство современной литературы.
Среди важнейших «областей выбора» нынешней словесности я бы выделил две: «сложная» или «простая» литература, а также – литература о прошлом либо о настоящем. Книги, требующие специальной подготовки и работы читателя, предполагающие его особое умение радоваться усложнениям формы, постепенно отходят на второй план, уступают место текстам, рассчитанным на более широкую аудиторию. Со второй обозначенной проблемной областью дело обстоит сложнее. Со времен Лермонтова русская проза занята поисками «героя времени» – это верно для «Обломова» и «Отцов и детей», для «Петербурга» Андрея Белого и булгаковского «Мастера».
Но вот оказывается, что слишком большой отрезок времени – двадцатый век – в национальном масштабе остается «непрожитым», лишенным очевидных оценок и интерпретаций. Мы, например, так и не договорились, что же произошло в октябре семнадцатого: «революция» или «переворот»? Отсутствие общепринятых оценок в этом случае настолько же естественно, насколько и провокативно, – отсюда повышенное писательское и читательское внимание к прошлому, к истории.
– Говорят, в России сейчас не найти писателя, которого бы обсуждал весь мир. Почему так произошло? И возможно ли, что у нас еще появится самородок, который вернет былую славу русской литературе?
– Скажу неочевидное: вероятно, уже никогда и не будет писателей, которых бы «обсуждал весь мир», как в свое время Данте и Сервантеса, Гете и Достоевского. Глобальная известность сегодня почти всегда достается авторам «бестселлеров», зачастую – книгам-проектам, специально рассчитанным на повышенный градус популярности.
Вектор развития литературы (и искусства в целом) до середины прошлого столетия почти всегда работал так, что «пионерские» открытия делались в какой-то одной национальной культуре, а затем приобретали всемирное значение. Ренессансная Италия и барочная Испания, классицистическая Франция и сентименталистская Англия, романтическая Германия и Россия Толстого и Достоевского – вот «этапы большого пути», конечно, – в весьма схематичном и даже рискованно упрощенном виде: в этот пунктир даже Шекспира и Гете вписать не так-то легко… Но дело не в «научности» периодизации, мысль моя в ином: после пришедшегося на 1960-е – 1970-е годы расцвета латиноамериканского «магического реализма» затруднительно говорить о продолжении многовековой схемы перехода мировой пальмы первенства на литературном поле от одной страны к другой либо от одного всемирного классика к другому.
Глобализация предполагает жесткий выбор: либо поверхностная усредненность всемирных бестселлеров, либо углубленность каждой культуры в собственные основополагающие смыслы. Только в рамках этой «симфонии» уединенных рассуждений о себе может сложиться (или не сложиться!) общая и заведомо сложная картина современной словесности. Эта симфония смыслов не предполагает «соцсоревнования», попыток принудительного распространения за пределы органичной и «канонической» смысловой территории.
– Какие вызовы вообще стоят сегодня перед литературоведами и литературными критиками?
– В истории культуры очень часто одним и тем же именем называются совершенно разные явления. Литературной критики в том виде, как она бытовала в России в 1800-е – 1980-е годы, – больше не существует. «Классическая» критика была журнальной, впрочем, и первые публикации произведений прозаиков и поэтов тоже в большинстве случаев появлялись в журналах – от «Современника» и «Русского вестника» до «Нового мира» и «Звезды». Сейчас картина принципиально иная: литераторы печатают не подборки стихов и журнальные версии романов, а сразу «бумажные» книги, а также их электронные и звуковые версии. Те участники литпроцесса, которые в прошлом именовались критиками, сейчас говорят с читателями на сетевых платформах, в блогах, в ходе реализации промо-мероприятий и т. д.
Журнальных площадок на протяжении полутора столетий развития русской литературы в каждый отдельный момент времени существовало не более четырех-пяти. Скажем, публикует Тургенев «Отцов и детей» в «Русском вестнике», где будут рецензии? Правильно: в «Современнике» и в «Русском слове». В наши дни журнальная монополия мнений (даже противостоящих одно другому) сменилась оглушительным плюрализмом подходов и оценок, которые больше не могут сложиться в единый канон. Не могу сказать, чтобы мне это было привычно и комфортно, но такова современная реальность, предполагающая не только новый статус критики, но и новую «топологию» литературы как таковой.
– Сегодня помимо основной деятельности педагога в РГГУ и в Школе-студии МХАТ, нередко можно увидеть вас на образовательных лекциях в театрах: в Маяковке, в МХТ и в Театре Моссовета. Как вам кажется, откуда у зрителя появилась потребность в большем погружении в художественный мир спектаклей? Почему им необходимо раскрыть подробнее тайны пушкинского «Онегина» или «Пиковой дамы»?
– Действительно, все чаще меня зовут поговорить о литературной классике и современности в прекраснейшие московские театры – вероятно, зрителей интересует иной, если позволите сформулировать резко, – внетеатральный, «литературоцентристский» взгляд на вещи. Вот, скажем, после ноябрьской премьеры «Чайки» у нас, в Камергерском, подслушиваю невольно беседу двух милых молодых людей с хорошими, открытыми лицами. Разговор, естественно, о только что закончившемся спектакле. Вопрос: «Если бы ты знала, что такой тяжелый финал, позвала бы меня в театр?» Ответ: «Нет, скорее всего…»
Тут меня осеняет, что мы созерцали два разных театральных зрелища: так многое зависит от того, знаю ли я, что «должно» (в соответствии с каноническим чеховским текстом) произойти с Треплевым в «тяжелом» финале или нет, кто и как играл того же Треплева и Аркадину, Тригорина, Нину за последние сто тридцать лет – или нет…
Очень и очень важным оказывается узнать, какие смыслы пьесы были в ней заложены и считаны еще до того, как она стала спектаклем. Понять, что кроется в том текстовом (а не сценическом продукте), который дотошные немцы называют «Lesedrama», т.е. «драма для чтения». С платформы такой осведомленности, более полно и объемно воспринимаются и режиссерские интерпретации, и актерские работы. Наверное, потому меня и зовут в театры…
– К кому из классиков сейчас особенно тянется читатель? Есть ли тенденции популярности наших авторов на книжных полках, когда активнее возвращается интерес к Гоголю, к Булгакову или, например, к Борису Рыжему?
– Очень правильный, уместный вопрос: читательский интерес ко многим писателям и книгам то нарастает, то убывает, описывая своеобразную синусоиду популярности. И у меня есть удобная возможность за этими процессами компетентно наблюдать: молодая (и думающая, заинтересованная, как у нас в Школе-студии) студенческая аудитория – один из лучших индикаторов траекторий литературной «моды». Факторы, влияющие на «синусоидальные» смещения интереса, очень разнообразны: от повышения либо снижения общественной актуальности до проблем с авторскими правами, от чрезмерного увлечения, стремительно сменяющегося равнодушием, до засилья школьных клише.
Что, Раскольников убил, а потом прозрел и раскаялся? Что, Кабаниха и Дикой – «темное царство»? Что, Марина Цветаева интересна прежде всего тем, что несколько десятилетий была полузапрещена? Список подобных вопросов можно было бы продолжать и продолжать. Чтобы не уйти в пространную конкретику, упомяну, например, о своеобразной, второй, после перестроечного бума, волне интереса к Довлатову, а также о почти полном исчезновении с «радара» современного читателя дорогих моему сердцу и вкусу Юрия Трифонова и Владимира Маканина. Ну, и еще, пожалуй, – о непреложной, интригующей привлекательности четырех главных романов Достоевского.
– Ну и в театральном мире такая тенденция точно есть! Пример тому – 2024 год. Сложно назвать театр, который бы не выпустил премьеру к 225-летию Александра Сергеевича. Почему не угасает интерес к нашему «Солнцу поэзии»? Искренен ли он? И как не перестать слышать голос пророка, спустя века?
– Скажу только две вещи. Первое: без Пушкина, без мыслей о его текстах и смыслах, – я буквально не могу прожить ни дня. Второе: его восприятие современной аудиторией на много процентов является упрощенной проекцией штампов и непреложно-пустых аксиом. Я спрашиваю студента: «Пушкин – гений?». Понятно – что слышу в ответ! А вот на следующий вопрос ответить уже трудно: «А почему он гений лично для тебя? Что в тебе меняют его тексты?». Как важно и как трудно застигнуть читателя за «встречным движением», за порывом навстречу классическому тексту! Если такого движения не происходит – получается, что кто-то другой, за меня и без моей воли и участия уже решил, что А.С.П. – «наше всё». И это – смерть читателя, равнодушие и немота, которым я по мере моих скромных сил пытаюсь противостоять.
– В октябре Школа-Студия МХАТ провела научно-практическую конференцию «Соловьевские чтения», посвященную памяти историка театра Инны Натановны Соловьевой. Как возникла эта идея? Почему так важно сохранять наследие Художественного театра и в работах самой Инны Натановны, и в исследованиях ведущих молодых теоретиков?
– Инна Натановна Соловьева – наш мхатовский классик, она так органично продолжила своими книгами и статьями труды великих театроведов и историков театра! До сих пор мы просто не можем опомниться от шока при вести о ее уходе: всем казалось, что она будет рядом всегда – и вплоть до своего столетия, и после него… Но дело не только в наших эмоциях, в бесконечной привлекательности ее всегдашней мягкой иронии, мудрости, всеохватной осведомленности, твердости и четкости оценок, трезвости и захватывающей эмпатичности устных суждений и текстов. Инна Натановна была одним из ярчайших олицетворений всей мхатовской традиции, во всей полноте ее связанности с непрерывной саморефлексией, с оглядкой на собственные достижения и неудачи. К этому же смысловому ряду, вне всякого сомнения, принадлежат и «теоретические» усилия Константина Сергеевича, и организаторские шаги Владимира Ивановича, и знаменитая «студийность», и открытие Школы-студии в разгар войны, и многое, многое другое. Все это так здорово описано в блестящей книге-диалоге Анатолия Мироновича Смелянского, посвященной Инне Натановне и названной прямо-таки символически: «Товарищество на вере»!
Идея провести семинар-конференцию «Соловьевские чтения» принадлежит моим замечательным коллегам по кафедре искусствоведения Ольге Егошиной и Павлу Рудневу, она поддержана нашим ректором Игорем Золотовицким. В программе были и воспоминательные эссе соратников и учеников Инны Натановны, а также научные доклады. Мы очень надеемся, что «Соловьевские чтения» войдут в обиход московской (и всероссийской) культурной и научной жизни на долгие годы.
– В 2026 году мы встретим еще один значимый литературный юбилей – 225-летие Владимира Даля. Как это событие отметят в ГМИРЛИ?
– В Школе-студии я служу третье десятилетие. А чуть позже, в 2013 году началась еще одна и тоже важнейшая для меня профессиональная жизнь – работа в крупнейшем литературном музее страны: сегодня он называется Государственный музей истории российской литературы и носит имя Владимира Даля. Ребрендинг музея в 2017 году был обусловлен тем, что мы – музей не только собственно литературы, но и культуры чтения, издательских технологий, если угодно – музей русского литературоцентризма. Когда мы думали, чье имя мог бы носить музей при таком подходе к его концептуальному развитию, то решили, что нам нужен литератор, который «больше» литературы как творческого призвания и профессионального занятия. То есть, условно говоря, это не Пушкин или Достоевский, а Ломоносов, Карамзин или князь Вяземский.
Владимир Иванович Даль оказался в этом смысловом контексте идеальной фигурой, поскольку он отнюдь не только автор знаменитого толкового словаря, очерков, повестей и сказок, но и – мореплаватель, фронтовой медик, фольклорист и этнограф, инженер, заметный общественный деятель и крупный чиновник. Диапазон его умений и успешностей как нельзя лучше соответствует масштабу и статусу российской словесности, если рассматривать ее развитие во всей полноте общественного и художественного значения в разные эпохи. К юбилею, до которого остается чуть больше года, в ГМИРЛИ им. Даля готовится много событий – крупная выставка, серия встреч в формате подкастов со специалистами в очень разных областях культуры и науки, к которым был причастен наш герой. Будут яркие юбилейные мероприятия, будет специально подготовленная книга – все это нас ждет в ближайшие месяцы.
– Поделитесь планами, какие еще проекты Литературного музея им. Даля мы сможем скоро увидеть?
– В состав ГМИРЛИ им. Даля входит больше десятка известных музейных площадок: дома-музеи и музеи-квартиры Лермонтова и Герцена, Алексея Толстого и Чехова, Достоевского и Брюсова (Музей Серебряного века), два музея в подмосковном Переделкине (Чуковского и Пастернака). В каждом из наших музейных отделов будет проходить множество интересных событий – в частности, Дом-музей Александра Герцена в ближайшее время отметит свое 50-летие, этому юбилею будет посвящена специальная линейка событий. Я бы отметил, что на протяжении всего этого полустолетия музеем руководит Ирена Александровна Желвакова, в общей сложности проработавшая в главном литмузее страны более шестидесяти лет.
Из «ударных» выставочных проектов назову прежде всего только что открывшуюся в нашем выставочном центре «Зубовский, 15» выставку «Лицо нового искусства: русская футуристическая книга». Под руководством нашего известного куратора Ольги Залиевой создана не только уникальная экспозиция на основе интереснейшей коллекции нашего музея (и из фондов наших партнеров), но издан объемный и красочный, научно выверенный альбом-каталог. Кстати, должен радостно заметить, что Литмузей и Школа-студия плодотворно сотрудничают – например, в целом ряде наших проектов в роли ведущего художника выступила заведующая кафедрой сценографии Школы Мария Петровна Утробина…
Скоро в ГМИРЛИ им. Даля откроется несколько интереснейших выставок, которые будут посвящены легендарным ОБЭРИУтам (московской составляющей их работы), двухсотлетию декабристов, Салтыкову-Щедрину, Борису Пастернаку, Чехову и многим, многим другим…
– Дмитрий Петрович, не так давно стали известны итоги премии «Ясная Поляна». А вы следите за тем, кто становится её лауреатами? Отражает ли она в полной мере состояние современной литературы?
– Каждый значительный литературно-премиальный проект интересен для профессионалов и «обычных» читателей не только именем победителя, но и принципами отбора претендентов, именами из «короткого списка». В этом смысле в нынешнем сезоне у «Ясной Поляны» все более чем благополучно: финалисты один интересней другого – они принадлежат к разным поколениям, стилистическим течениям...
Из (условно) молодых интересны Надя Алексеева и Евгений Кремчуков – уже «прозвучавшие» авторы, имеющие свою читательскую аудиторию. Ну, а имена Андрея Дмитриева, Ильи Бояшова, Сухбата Афлатуни, Ильи Кочергина – уже многие годы говорят сами за себя. За время своего существования премия «Ясная Поляна» вполне отчетливо обозначила творческую «платформу»: это – в широком смысле слова – толстовская традиция, разумеется, без малейших попыток приравнивания современных прозаиков к масштабу и влиянию автора «Анны Карениной» и «Войны и мира».
Каждая премия в области литературы создает свою систему приоритетов, обозначает круг читателей, которым эти приоритеты близки. Но вместе с тем одна, «отдельно взятая» премия не может быть абсолютно универсальной и всеобъемлющей. Рядом с «Ясной Поляной» существуют и другие премиальные сюжеты, все вместе они размечают сложное и разнообразное пространство современной литературы.
Среди важнейших «областей выбора» нынешней словесности я бы выделил две: «сложная» или «простая» литература, а также – литература о прошлом либо о настоящем. Книги, требующие специальной подготовки и работы читателя, предполагающие его особое умение радоваться усложнениям формы, постепенно отходят на второй план, уступают место текстам, рассчитанным на более широкую аудиторию. Со второй обозначенной проблемной областью дело обстоит сложнее. Со времен Лермонтова русская проза занята поисками «героя времени» – это верно для «Обломова» и «Отцов и детей», для «Петербурга» Андрея Белого и булгаковского «Мастера».
Но вот оказывается, что слишком большой отрезок времени – двадцатый век – в национальном масштабе остается «непрожитым», лишенным очевидных оценок и интерпретаций. Мы, например, так и не договорились, что же произошло в октябре семнадцатого: «революция» или «переворот»? Отсутствие общепринятых оценок в этом случае настолько же естественно, насколько и провокативно, – отсюда повышенное писательское и читательское внимание к прошлому, к истории.
– Говорят, в России сейчас не найти писателя, которого бы обсуждал весь мир. Почему так произошло? И возможно ли, что у нас еще появится самородок, который вернет былую славу русской литературе?
– Скажу неочевидное: вероятно, уже никогда и не будет писателей, которых бы «обсуждал весь мир», как в свое время Данте и Сервантеса, Гете и Достоевского. Глобальная известность сегодня почти всегда достается авторам «бестселлеров», зачастую – книгам-проектам, специально рассчитанным на повышенный градус популярности.
Вектор развития литературы (и искусства в целом) до середины прошлого столетия почти всегда работал так, что «пионерские» открытия делались в какой-то одной национальной культуре, а затем приобретали всемирное значение. Ренессансная Италия и барочная Испания, классицистическая Франция и сентименталистская Англия, романтическая Германия и Россия Толстого и Достоевского – вот «этапы большого пути», конечно, – в весьма схематичном и даже рискованно упрощенном виде: в этот пунктир даже Шекспира и Гете вписать не так-то легко… Но дело не в «научности» периодизации, мысль моя в ином: после пришедшегося на 1960-е – 1970-е годы расцвета латиноамериканского «магического реализма» затруднительно говорить о продолжении многовековой схемы перехода мировой пальмы первенства на литературном поле от одной страны к другой либо от одного всемирного классика к другому.
Глобализация предполагает жесткий выбор: либо поверхностная усредненность всемирных бестселлеров, либо углубленность каждой культуры в собственные основополагающие смыслы. Только в рамках этой «симфонии» уединенных рассуждений о себе может сложиться (или не сложиться!) общая и заведомо сложная картина современной словесности. Эта симфония смыслов не предполагает «соцсоревнования», попыток принудительного распространения за пределы органичной и «канонической» смысловой территории.
– Какие вызовы вообще стоят сегодня перед литературоведами и литературными критиками?
– В истории культуры очень часто одним и тем же именем называются совершенно разные явления. Литературной критики в том виде, как она бытовала в России в 1800-е – 1980-е годы, – больше не существует. «Классическая» критика была журнальной, впрочем, и первые публикации произведений прозаиков и поэтов тоже в большинстве случаев появлялись в журналах – от «Современника» и «Русского вестника» до «Нового мира» и «Звезды». Сейчас картина принципиально иная: литераторы печатают не подборки стихов и журнальные версии романов, а сразу «бумажные» книги, а также их электронные и звуковые версии. Те участники литпроцесса, которые в прошлом именовались критиками, сейчас говорят с читателями на сетевых платформах, в блогах, в ходе реализации промо-мероприятий и т. д.
Журнальных площадок на протяжении полутора столетий развития русской литературы в каждый отдельный момент времени существовало не более четырех-пяти. Скажем, публикует Тургенев «Отцов и детей» в «Русском вестнике», где будут рецензии? Правильно: в «Современнике» и в «Русском слове». В наши дни журнальная монополия мнений (даже противостоящих одно другому) сменилась оглушительным плюрализмом подходов и оценок, которые больше не могут сложиться в единый канон. Не могу сказать, чтобы мне это было привычно и комфортно, но такова современная реальность, предполагающая не только новый статус критики, но и новую «топологию» литературы как таковой.
– Сегодня помимо основной деятельности педагога в РГГУ и в Школе-студии МХАТ, нередко можно увидеть вас на образовательных лекциях в театрах: в Маяковке, в МХТ и в Театре Моссовета. Как вам кажется, откуда у зрителя появилась потребность в большем погружении в художественный мир спектаклей? Почему им необходимо раскрыть подробнее тайны пушкинского «Онегина» или «Пиковой дамы»?
– Действительно, все чаще меня зовут поговорить о литературной классике и современности в прекраснейшие московские театры – вероятно, зрителей интересует иной, если позволите сформулировать резко, – внетеатральный, «литературоцентристский» взгляд на вещи. Вот, скажем, после ноябрьской премьеры «Чайки» у нас, в Камергерском, подслушиваю невольно беседу двух милых молодых людей с хорошими, открытыми лицами. Разговор, естественно, о только что закончившемся спектакле. Вопрос: «Если бы ты знала, что такой тяжелый финал, позвала бы меня в театр?» Ответ: «Нет, скорее всего…»
Тут меня осеняет, что мы созерцали два разных театральных зрелища: так многое зависит от того, знаю ли я, что «должно» (в соответствии с каноническим чеховским текстом) произойти с Треплевым в «тяжелом» финале или нет, кто и как играл того же Треплева и Аркадину, Тригорина, Нину за последние сто тридцать лет – или нет…
Очень и очень важным оказывается узнать, какие смыслы пьесы были в ней заложены и считаны еще до того, как она стала спектаклем. Понять, что кроется в том текстовом (а не сценическом продукте), который дотошные немцы называют «Lesedrama», т.е. «драма для чтения». С платформы такой осведомленности, более полно и объемно воспринимаются и режиссерские интерпретации, и актерские работы. Наверное, потому меня и зовут в театры…
– К кому из классиков сейчас особенно тянется читатель? Есть ли тенденции популярности наших авторов на книжных полках, когда активнее возвращается интерес к Гоголю, к Булгакову или, например, к Борису Рыжему?
– Очень правильный, уместный вопрос: читательский интерес ко многим писателям и книгам то нарастает, то убывает, описывая своеобразную синусоиду популярности. И у меня есть удобная возможность за этими процессами компетентно наблюдать: молодая (и думающая, заинтересованная, как у нас в Школе-студии) студенческая аудитория – один из лучших индикаторов траекторий литературной «моды». Факторы, влияющие на «синусоидальные» смещения интереса, очень разнообразны: от повышения либо снижения общественной актуальности до проблем с авторскими правами, от чрезмерного увлечения, стремительно сменяющегося равнодушием, до засилья школьных клише.
Что, Раскольников убил, а потом прозрел и раскаялся? Что, Кабаниха и Дикой – «темное царство»? Что, Марина Цветаева интересна прежде всего тем, что несколько десятилетий была полузапрещена? Список подобных вопросов можно было бы продолжать и продолжать. Чтобы не уйти в пространную конкретику, упомяну, например, о своеобразной, второй, после перестроечного бума, волне интереса к Довлатову, а также о почти полном исчезновении с «радара» современного читателя дорогих моему сердцу и вкусу Юрия Трифонова и Владимира Маканина. Ну, и еще, пожалуй, – о непреложной, интригующей привлекательности четырех главных романов Достоевского.
– Ну и в театральном мире такая тенденция точно есть! Пример тому – 2024 год. Сложно назвать театр, который бы не выпустил премьеру к 225-летию Александра Сергеевича. Почему не угасает интерес к нашему «Солнцу поэзии»? Искренен ли он? И как не перестать слышать голос пророка, спустя века?
– Скажу только две вещи. Первое: без Пушкина, без мыслей о его текстах и смыслах, – я буквально не могу прожить ни дня. Второе: его восприятие современной аудиторией на много процентов является упрощенной проекцией штампов и непреложно-пустых аксиом. Я спрашиваю студента: «Пушкин – гений?». Понятно – что слышу в ответ! А вот на следующий вопрос ответить уже трудно: «А почему он гений лично для тебя? Что в тебе меняют его тексты?». Как важно и как трудно застигнуть читателя за «встречным движением», за порывом навстречу классическому тексту! Если такого движения не происходит – получается, что кто-то другой, за меня и без моей воли и участия уже решил, что А.С.П. – «наше всё». И это – смерть читателя, равнодушие и немота, которым я по мере моих скромных сил пытаюсь противостоять.
– В октябре Школа-Студия МХАТ провела научно-практическую конференцию «Соловьевские чтения», посвященную памяти историка театра Инны Натановны Соловьевой. Как возникла эта идея? Почему так важно сохранять наследие Художественного театра и в работах самой Инны Натановны, и в исследованиях ведущих молодых теоретиков?
– Инна Натановна Соловьева – наш мхатовский классик, она так органично продолжила своими книгами и статьями труды великих театроведов и историков театра! До сих пор мы просто не можем опомниться от шока при вести о ее уходе: всем казалось, что она будет рядом всегда – и вплоть до своего столетия, и после него… Но дело не только в наших эмоциях, в бесконечной привлекательности ее всегдашней мягкой иронии, мудрости, всеохватной осведомленности, твердости и четкости оценок, трезвости и захватывающей эмпатичности устных суждений и текстов. Инна Натановна была одним из ярчайших олицетворений всей мхатовской традиции, во всей полноте ее связанности с непрерывной саморефлексией, с оглядкой на собственные достижения и неудачи. К этому же смысловому ряду, вне всякого сомнения, принадлежат и «теоретические» усилия Константина Сергеевича, и организаторские шаги Владимира Ивановича, и знаменитая «студийность», и открытие Школы-студии в разгар войны, и многое, многое другое. Все это так здорово описано в блестящей книге-диалоге Анатолия Мироновича Смелянского, посвященной Инне Натановне и названной прямо-таки символически: «Товарищество на вере»!
Идея провести семинар-конференцию «Соловьевские чтения» принадлежит моим замечательным коллегам по кафедре искусствоведения Ольге Егошиной и Павлу Рудневу, она поддержана нашим ректором Игорем Золотовицким. В программе были и воспоминательные эссе соратников и учеников Инны Натановны, а также научные доклады. Мы очень надеемся, что «Соловьевские чтения» войдут в обиход московской (и всероссийской) культурной и научной жизни на долгие годы.
– В 2026 году мы встретим еще один значимый литературный юбилей – 225-летие Владимира Даля. Как это событие отметят в ГМИРЛИ?
– В Школе-студии я служу третье десятилетие. А чуть позже, в 2013 году началась еще одна и тоже важнейшая для меня профессиональная жизнь – работа в крупнейшем литературном музее страны: сегодня он называется Государственный музей истории российской литературы и носит имя Владимира Даля. Ребрендинг музея в 2017 году был обусловлен тем, что мы – музей не только собственно литературы, но и культуры чтения, издательских технологий, если угодно – музей русского литературоцентризма. Когда мы думали, чье имя мог бы носить музей при таком подходе к его концептуальному развитию, то решили, что нам нужен литератор, который «больше» литературы как творческого призвания и профессионального занятия. То есть, условно говоря, это не Пушкин или Достоевский, а Ломоносов, Карамзин или князь Вяземский.
Владимир Иванович Даль оказался в этом смысловом контексте идеальной фигурой, поскольку он отнюдь не только автор знаменитого толкового словаря, очерков, повестей и сказок, но и – мореплаватель, фронтовой медик, фольклорист и этнограф, инженер, заметный общественный деятель и крупный чиновник. Диапазон его умений и успешностей как нельзя лучше соответствует масштабу и статусу российской словесности, если рассматривать ее развитие во всей полноте общественного и художественного значения в разные эпохи. К юбилею, до которого остается чуть больше года, в ГМИРЛИ им. Даля готовится много событий – крупная выставка, серия встреч в формате подкастов со специалистами в очень разных областях культуры и науки, к которым был причастен наш герой. Будут яркие юбилейные мероприятия, будет специально подготовленная книга – все это нас ждет в ближайшие месяцы.
– Поделитесь планами, какие еще проекты Литературного музея им. Даля мы сможем скоро увидеть?
– В состав ГМИРЛИ им. Даля входит больше десятка известных музейных площадок: дома-музеи и музеи-квартиры Лермонтова и Герцена, Алексея Толстого и Чехова, Достоевского и Брюсова (Музей Серебряного века), два музея в подмосковном Переделкине (Чуковского и Пастернака). В каждом из наших музейных отделов будет проходить множество интересных событий – в частности, Дом-музей Александра Герцена в ближайшее время отметит свое 50-летие, этому юбилею будет посвящена специальная линейка событий. Я бы отметил, что на протяжении всего этого полустолетия музеем руководит Ирена Александровна Желвакова, в общей сложности проработавшая в главном литмузее страны более шестидесяти лет.
Из «ударных» выставочных проектов назову прежде всего только что открывшуюся в нашем выставочном центре «Зубовский, 15» выставку «Лицо нового искусства: русская футуристическая книга». Под руководством нашего известного куратора Ольги Залиевой создана не только уникальная экспозиция на основе интереснейшей коллекции нашего музея (и из фондов наших партнеров), но издан объемный и красочный, научно выверенный альбом-каталог. Кстати, должен радостно заметить, что Литмузей и Школа-студия плодотворно сотрудничают – например, в целом ряде наших проектов в роли ведущего художника выступила заведующая кафедрой сценографии Школы Мария Петровна Утробина…
Скоро в ГМИРЛИ им. Даля откроется несколько интереснейших выставок, которые будут посвящены легендарным ОБЭРИУтам (московской составляющей их работы), двухсотлетию декабристов, Салтыкову-Щедрину, Борису Пастернаку, Чехову и многим, многим другим…
