Секрет династии

Актриса Галина Коновалова и журнал «Театрал» продолжают рассказ о легендарных вахтанговцах

 
Оглядываясь на юбилей Театра Вахтангова, хочется вспомнить давно забытые лица, давно забытые семьи, возникавшие в те далекие годы в тогда еще молодом, только начинающем нашем театре…
А при слове «семья» первым делом возникает картина – большая комната, круглый стол под желтым абажуром, самовар или хороший сервиз. Сидит хозяйка добротная. Обязательно полная, с большим бюстом. Разливает чай. Все семейство вокруг – напротив хозяин. Он в жилете. Может, это немножко по-купечески, но так видится. Потом проходят годы, появляется образ другой семьи – семья советского сталевара, где тоже самовар, где тоже хозяйка и тоже дети. Но вот с понятием «отцов и детей» дела уже обстоят иначе: если отец сталевар и сын сталевар, то это очень хорошо, это считается династией. Если отец успешный артист и сын идет по его стопам, то это называют семейственностью. По-моему, такой подход несправедлив и давно пора сломать стереотипы, взглянув на семью с другого ракурса.

В честь Вахтангова

Во всяком случае, идиллические разговоры о круглом столе, самоваре и абажуре к дому СИМОНОВЫХ не имеют никакого отношения. Это была какая-то удивительная семья. Рубен Николаевич Симонов, который возглавлял Театр Вахтангова на протяжении тридцати лет, его жена, бывшая балерина, а потом артистка нашего театра – Елена Михайловна Берсенева, и родившийся в этом браке в 1925 году сын, названный Евгением в честь самого Вахтангова.

Отступая от темы, скажу, что Евгений Багратионович Вахтангов сумел оставить в своих учениках глубокий след во всех отношениях – и в творческом, и в человеческом, и в нравственном. Почти все его ученики, кто рождал мальчиков, называли их Евгениями. Я помню, что на курорте я познакомилась с приятным молодым человеком. Звали его Женя Завадский. Я подумала: «Как странно?» А оказалось, что это сын Завадского и Марецкой. Но это так, к слову…

Рубен Симонов тоже прозвал сына Евгением. Он рос оригинальным юношей, поскольку в этой семье все было не как у всех. Не было чинопочитания, не было безумно строгих этических рамок с указанием на то, что можно, а что нельзя. Однажды Елена Михайловна мне сказала: «Вы знаете, я Жеку (так она называла своего сына) никогда ни за какие отметки не ругала. Он приносил двойки – ничего страшного. Не мог решить задачу – я на это закрывала глаза. Но когда он принес плохую отметку по музыке, я вылила на него чернильницу».

Вот такая была странная манера воспитания. Никто не ждал, что он станет музыкантом, но двойка по музыке в сравнении, скажем, с двойкой по алгебре или естествознанию, являлась признаком лени. Елена Михайловна стерпеть этого не могла.

«Тихо, Рубен в театре!»

Люди они были разные. Рубен Николаевич легкий человек, невероятно талантливый, но совершенно аполитичный и, кстати, до крайности наивный. При врожденной почтительности к начальству путался в их партийной иерархии и, глядя на самого зачуханного инструктора райкома, мог серьезно спросить: «Галочка, а это очень крупный партийный чин или не очень?»

То же самое проявлялось и в быту: этот богемный человек театра, в вечных бабочках баловень судьбы всю жизнь прожил, не зная, как открыть газовый кран на кухне, как перекрыть задвижку, как пустить душ. На улице он не умел отличить партийного босса от начальника жэка и обоих одинаково боялся.

Но даже будучи таким аполитичным человеком, он нашел в себе мужество уехать из Москвы как раз в то страшное время, когда в газетах развернулась травля Мейерхольда и почти все маститые работники искусства готовились «добровольно» поставить свою фамилию под письмом, осуждавшим великого мастера. Рубен Николаевич сумел не подписать этот документ, но сделал это по-своему – просто взял и уехал в Сосны (санаторий научных работников). Его долго искали, приезжали в театр, расспрашивали коллег о возможном месте пребывания… Но найти Симонова не смогли. Так и ушло это позорное письмо в печать без подписи Рубена Николаевича, что по тем временам было совсем непросто, ведь избежать «добровольной принудиловки» почти никому не удавалось.

Впрочем, вернусь к разговору о семье…

В 1953 году у Рубена Николаевича родился внук – маленький Рубенчик. Елена Михайловна остановила меня за кулисами и поделилась своим «подвигом»: «Я сказала мужу: «Рубен, ну-ка выкатывайся из своего кабинета, здесь будет детская». Он сказал: «Как это «выкатывайся»? Я должен кабинет иметь». – «Ничего, будешь свой пасьянс раскладывать в столовой».

Легкое дыхание было в семье. Не было такого: «Да, тебе нужен кабинет, ты ведь главный режиссер театра, ты должен там думать». И действительно, Рубен Николаевич уступил свою комнату. При всем своем романтическом даровании он был очень земным, и «ничто человеческое ему не было чуждо», хотя в театре, конечно, его боялись.

Вот как сейчас – идет спектакль. Я диктую в гримерке эту рубрику. Все тихо-спокойно. По радио слышно, что происходит на сцене… Но стоило прийти Рубену Николаевичу (белый манжет и белый платочек внезапно выделялись из темноты директорской ложи), как за кулисами начиналась суматоха, все моментально подтягивались: «Тихо, тихо, Рубен в театре».

«Мадам, вы двинулись»

Я не помню случая, чтобы Рубен Николаевич пришел на репетицию с экземпляром пьесы, с какими-то бумагами, выписками, дневниками или мемуарами, позволяющими восстановить дух эпохи. Он приходил просто так – словно в гости. Но это не значит, будто Симонов не имел точного плана. Конечно, все было продумано до мелочей. Конечно, он прекрасно знал, что хочет добиться от каждой сцены, от каждой роли, как он видит в итоге весь спектакль. Но сила его дарования была такова, что окружающим казалось, будто все придумывается сию минуту.

Он говорил: «Ну-ка, давайте такую-то картину». И начинали репетировать.

Если у актеров не получалось, Симонов затухал – ему было скучно. Это читалось на лице. Но если он видел, что артист что-то «принес» и «зажегся», он зажигался сам, и тогда репетиция была ну совершенно исключительной. Он необыкновенно показывал. Это было импровизационное чудо! То, как он показывал, повторить никто не мог, кроме Гриценко (и то уже на поздней стадии своего актерского пути).

Легкий, фантастически музыкальный, с неподражаемым чувством юмора, Рубен Симонов производил впечатление человека, который играя шагает по жизни. Но это было лишь впечатлением – дарование его было многогранно, в молодые годы он блистательно играл самые разнообразные драматические, почти трагические роли, блеснув даже в роли Фреда во «Флорисдорфе».

Авторитет его был непоколебим. Похвала его становилась смыслом твоей жизни, а гнев означал почти твою «кончину». Но он быстро отходил и при своем восточном коварстве, оценивая тебя на сцене, всегда старался быть объективным, ему прощалось все. А его резкое: «Мадам, в этой сцене вы двинулись», – звучало в твоих ушах музыкой на долгие недели. Это была высшая похвала.

И, кстати, при всей его строгости он умел совершенно неожиданно прощать людей и многие этим пользовались. Напротив Театра Вахтангова в те времена было кафе-мороженое: мы туда бегали между репетициями. И он знал, что артисты там не только мороженое едят, хотя делал вид, что ни о чем не догадывается. Но когда они сильно опоздали (это те артисты, которые стали потом крупными мастерами сцены, «золотая молодежь»), он стал страшно кричать: «Что это такое! Я понимаю, я сам люблю коньяк. И понимаю, что можно выпить ну один раз в неделю, ну два, ну три, ну четыре, ну пять… Но не каждый же день!»

В дуэте с Мансуровой

Если говорить о втором Симонове – Евгении Рубеновиче, – то он был оригинальной личностью. Рос в бессознательном предчувствии своей будущей жизни и будущей профессии. Он с ранних лет прекрасно владел инструментом, прекрасно музицировал, прекрасно сочинял стихи. А потом и пьесы начал писать в стихах (кстати, внешне был похож на Пастернака и почитал его невероятно).

Елена Михайловна однажды сказала: «Жека режиссер оперный». И была абсолютно права, хотя оперы он не ставил, но считалось, что для драматического режиссера он недостаточно глубок, поскольку основные силы сосредотачивал на внешнем рисунке сюжета и не слишком углублялся в отношения между персонажами. И все же, с моей точки зрения, он поставил много хороших спектаклей в Малом театре, где работал главным режиссером. А у нас и вовсе осуществил три выдающиеся постановки – это «Город на заре» Арбузова, «Иркутская история» того же Арбузова (при том что соперничал с самим Охлопковым и, несомненно, его победил) и, наконец, «Филумена Мартурано», о котором злые языки говорили: «Ну, это все папа ему помог, поскольку папа там играет».

Так вот, ничего подобного. Папа, может, что-то и подсказал, но весьма лениво и так, между прочим. Это была постановка Евгения Рубеновича. И это был грандиозный спектакль. Оформление Мартироса Сарьяна, музыка Ростислава Архангельского, но главное – в этом спектакле был потрясающий дуэт Рубена Симонова с Цецилией Мансуровой. Вообще в ту пору в Москве было много дуэтов. Радин с Шатровой, Кторов с Поповой, Гоголева с Аксеновым и так далее. Но никто не подымался до таких высот, как Мансурова и Симонов.

Даже во время эвакуации, когда наш театр работал в Омске, Рубен Симонов и Цецилия Мансурова играли блестяще, несмотря на жуткий голод, мороз и отсутствие элементарных человеческих условий. И у них тоже был грандиозный дуэт в спектакле «Сирано де Бержерак», где Рубен Николаевич играл Сирано, а Мансурова – Роксану.

«Не пей мой коньяк»

Вы спрашиваете, как Рубен Симонов руководил театром? На этот вопрос ответить трудно, потому что руководил он по-своему, по-симоновски – как будто и незаметно, хотя его воля чувствовалась во всем. Выбор репертуара (что в театре является самым важным) был, по существу, его личным выбором. Как бы худсовет ни шумел по этому поводу, в результате Симонов оказывался прав. Например, появление в репертуаре фамилии Софронов вызвало целую бурю негодования среди вахтанговцев. А на деле оказалось очень просто – «аполитичный» Рубен Николаевич понял, что ему никогда не удастся поставить острую по тем временам комедию Леонида Зорина «Дион» (не разрешенную даже самому Товстоногову), если он не сделает такой неожиданный, хотя и мало приятный для него шаг, – поставив софроновскую «Стряпуху». Но в итоге эти политические дебаты кончились тем, что спектакль получился блестящим – не за счет пресловутого Софронова, а за счет брызжущего талантом и фантазией Рубена Николаевича, за счет блестящих артистов, занятых в постановке, и за счет общей вахтанговской иронии, которая звучала со сцены незаметной насмешкой над автором.

И Евгений Рубенович тоже умел лавировать. Это качество особенно пригодилось ему в Малом театре, где в ту пору молодому режиссеру работалось непросто, ведь там была своя когорта – Бабочкин, Ильинский, Царев… Но он легко и с юмором смотрел на жизнь. Выпускал в Малом театре премьеру и говорил: «Я поставил совершенно кошмарный спектакль. Приходи». Это подкупало. Это был не тот человек, который говорит: «У меня такая грандиозная постановка, ты должна ее увидеть». Нет, он и сам все понимал…

Кстати, Рубен Николаевич не был горячим отцом (у него была слишком насыщенная собственная жизнь), но проявил неожиданно к Евгению интерес, когда мальчик подрос. И взаимоотношения были очень братские, товарищеские. Рубен Николаевич ему говорил: «Если хочешь быть со мной в хороших отношениях, прошу тебя, не делать трех вещей. Первое. Никогда не давай мне читать своих пьес. Второе. Не проси у меня денег. И третье. Не пей мой коньяк». В этой прекрасной артистической шутке была очень большая доля правды.

А писать пьесы Евгений Рубенович действительно обожал. Причем вырос-то он в такой интеллигентной семье, а тянуло его всегда к теме рабоче-крестьянского движения. Он писал о революции, о деревне, которую не знал совсем, но многое получалось очень интересно.

Человек он был оригинальный. Например, мы отдыхали в Рузе – в театральном доме отдыха. У меня уже был ребенок, и потому рано утром я шла из нашего поселка в Старую Рузу, чтобы купить молока. И вдруг встретила Евгения Рубеновича, который по поселковому магазину ходил как по выставочному залу – разглядывал консервы. И я ему сказала: «Евгений Рубенович, увидеть вас утром в продуктовом магазине – это все равно, что меня на рассвете в Третьяковской галерее». «Что же ты так о себе говоришь?» – «Ну, потому, что я не представляю себя с утра в Третьяковке».

Курносый мальчик

Он был совершенно вне быта. Настоящий романтик. Если для многих утро начинается с зарядки, то для Евгения Рубеновича оно начиналось с сочинения сонетов или лирических стихов. А потом, если не было репетиции, он прогуливался по любимым арбатским переулкам, где в такт шагам рождались стихотворные пьесы на самые разнообразные темы – то о французском поэте Вийоне, то о Джеке Лондоне, то о герое гражданской войны Алексее Бережном. Причем к своим стихотворным пьесам он относился необычайно трогательно, ревниво оберегал их от всяческой критики даже близких друзей, всегда наивно говоря о том, что эти пьесы поймут только в веках, в чем, возможно, и был прав (не нам судить).

Ах, какой он был легкий, талантливый человек, быстро забывавший все обиды, которые наносила ему жизнь. Незаменимый во всех театральных капустниках, компаниях, эрудит, знавший наизусть всего Пастернака, да и не только его. Ах, как не подходила к этому жизнелюбу, эпикурейцу неожиданная болезнь, так рано его скрутившая, и как торжественно-печален был уход, когда несли гроб его по Театру Вахтангова, где Симонов уже не служил, и как искренне горевали и горько оплакивали даже мало знавшие его люди.

Но мы ведь говорим о семье…

И семья осталась.

Остался Рубен Евгеньевич – тот самый Рубенчик, обожаемый Рубеном Николаевичем и унаследовавший от отца талант стихотворца, профессию режиссера, необыкновенную легкость в общении с разными «слоями общества», неповторимый симоновский юмор и ту неподдельную интеллигентность, которая так редко встречается теперь в обыденной жизни и даже в театральной среде…

Рубен Евгеньевич поставил целый ряд интересных спектаклей, всегда является бессменным автором почти всех московских капустников. Подчеркну, что сумел этот «ребенок» взять лучшее у отца и деда – их музыкальность, страсть к гитаре, почтение к женщине – «прекрасной даме». Такое редкое качество, как аристократический демократизм (или демократический аристократизм, это уж как угодно читателю), который был свойственен и старшему Симонову, и среднему Симонову, так блестяще продолжает бывший «Рубенчик».

Первый раз появился он в Театре Вахтангова в день 60-летия Рубена Николаевича. В театре было торжество – вся труппа, чисто вымытая и хорошо одетая, встречала юбиляра, выстроившись от начала актерской раздевалки по лестнице до мужских гримерных. И вдруг в какой-то самый патетический момент громких аплодисментов наверху лестницы появился Рубен Николаевич в своих неизменно белоснежных крахмалах, держа за руку маленького, черноглазого, курносого (жирно подчеркиваю!) мальчика, который смущенно улыбался, еще не понимая своей роли в этом «историческом процессе».

Ах, как все это было давно!

Но ведь и осталось – остался театр. Осталась память. И выросла в этой странно-прекрасной семье чудесная Катя – тоже артистка, тоже обожающая гитару, необыкновенно нежно относящаяся к своему отцу и глубоко чтящая память о своих предках.

  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • Голая правда

    Новый спектакль «Гоголь-центра» взбудоражил публику и прессу задолго до первых показов, когда стало известно, что в нем участвуют Сати Спивакова, Константин Богомолов и около двадцати обнаженных перформеров. Театр же позиционировал свою премьеру, как запоздалое пришествие на отечественную сцену немецкого драматурга Хайнера Мюллера, которого у нас хоть и ставили, но весьма эпизодически, тогда как в Европе он был одной из знаковых театральных фигур конца прошлого века, а в 90-е возглавлял «Берлинер Ансамбль». ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «Мы должны быть вместе»

    Фото: Михаил Гутерман  Во вторник, 1 октября, Московский театр «Современник» открыл 64-й театральный сезон. По традиции, сбор труппы состоялся в день рождения первого художественного руководителя театра Олега Ефремова. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также