Недавно в Театре Вахтангова состоялась премьера спектакля «Фауст», в котором главную роль замечательно сыграл Евгений Князев. После премьеры «Театрал» поговорил с народным артистом России не только об этой работе, но и о других значимых этапах его жизни и творчества.
– История Фауста известна по опере Шарля Гуно, а ария Мефистофеля «Люди гибнут за металл» давно уже живёт своей жизнью и часто исполняется в концертах. В либретто использована только первая часть, а в Театре Вахтангова решили поставить всю трагедию Гёте.
– Это произведение предложил театру режиссёр Андрей Тимошенко, который знал, о чём он хочет рассказать. Он сумел показать в спектакле театральность в самом высоком смысле этого слова, дал возможность порассуждать, правильно ли ты поступаешь, когда летишь через жизнь, а она так быстро проходит, что ты не успеваешь это осознать.
– Я была уверена, что вы будете играть Мефистофеля, но посмотрев спектакль, признала, что режиссёр сделал правильный выбор. Фауст в вашем исполнении за три часа сценического времени от полного разочарования в жизни через любовь и страдания возвращается на путь веры.
– Когда я получил эту роль, знал, что она никому не удавалась. Те постановки, что мне довелось посмотреть, или те, о которых я слышал, не вызывали восторга. Понимая, что это вещь философская, думал, что сегодня она может даже и не очень нужна. Сейчас всё больше любят фантик. Зрители приходят развлечься, отметиться, что они побывали в Театре Вахтангова, но «Фауст» – это не фантик.
Пока мы репетировали, бывали минуты отчаяния, что спектакль будет интересен только театралам.
– А сейчас чувство отчаяния прошло?
– Сейчас я чувствую, что зрителям интересно. Когда наступает мёртвая тишина, кажется, что я дыхание каждого человека слышу.
Знаете, актёрская профессия с возрастом становится неловкой, когда ты играешь пустышку. В таких спектаклях принимать участие стыдно, а в постановках: «Война и мир», «Маскарад», «Улыбнись нам господи», «Царь Эдип», а теперь и «Фауст, я горд, что могу поговорить о вещах, которые волнуют каждого человека.
– Фауст переводится как удачливый, и, действительно, у него есть всё – слава, богатство. Чего же на самом деле ему не хватает?
– Каждый знает про конечность жизни, и, когда человек подходит к этой грани, он начинает думать, какой эликсир молодости найти для того, чтобы жить дальше и продолжать пользоваться всеми радостями земными.
– Гёте писал Фауста почти 60 лет. В истории литературы это, по-моему, единственный случай.
– Он писал долго, потому что оказалось, что непростая эта вещь – запродать душу. Возникает много вопросов, в том числе, и как найти мгновение, о котором писал Гёте: «Мгновение. Прекрасно ты, продлись, постой!» Гёте искал ответы на протяжении всей жизни, чтобы прийти в итоге к одной простой мысли, что каждому человеку нужно иметь веру.
Для меня репетиции Фауста заключались в том, чтобы помочь самому себе – Евгению Князеву, который дожив до 70 лет, понимает конечность жизни, знает, что всё придёт к естественному завершению, ответить на вопрос: «Какой я след оставлю?»
– «И не смело б веков теченье/ Следа, оставленного мной».
– Именно, как у Гёте. Вот этими поисками и я обеспокоен. Наверное, проще будет завершать цикл на земле, когда у тебя будет понимание, что всё не заканчивается здесь. Продолжение где-то в другом, только мы этому не верим.
– Туминас хотел поставить Фауста в Театре Вахтангова, но поставил его в Китае, а по возвращению приступил к постановке «Войны и мира». Он предложил вам роль князя Болконского?
– Римас Владимирович меня спросил на репетиции, кого бы я хотел сыграть? Я сказал, что мне было бы интересно сыграть князя Болконского.
– У Туминаса было напутствие артистам: «Надо подарить каждому герою возможность почувствовать себя личностью». Как это понимать?
– Князь Болконский – фигура знаковая, мне нужно было сыграть личность незаурядную. Человек старой закалки, был на вершине иерархической лестницы, общался с Кутузовым, служил верой и правдой Отечеству. Я как-то оказался в Петербурге на Смоленском кладбище, на Васильевском острове. Там сохранилось много старых могил. Меня поразили некоторые надписи: «Служил России» и две даты – годы служения.
Князь – патриот. Этот человек мне близок по духу. Мне тоже хочется, чтобы Россия была сильной страной.
– Почему же он так относится к дочери?
– От отчаяния приходящей немощи, от сознания, что он стал никому не нужен в своём имении Лысые горы. Князь срывается на дочери, но он её любит, просто не умеет проявлять отцовские чувства. В спектакле есть сцена, когда после отъезда жениха Курагина, которому Мария отказала, отец и дочь обнимаются, радуются, что их не разлучили.
Несмотря на своё княжеское происхождение, у него день расписан по минутам. Он работает в мастерской, точит табакерки на станке, занимается делами усадьбы, строительством, сельскохозяйственными работами. И Лев Николаевич тоже вел активный образ жизни. Он сам управлял имением, чинил мосты и плотины, разводил пчёл, овец, лошадей, пахал и сеял, пилил и колол дрова, клал печи, тачал сапоги.
– Так вы земляк Толстого. В ваших краях были горы Косая и Мыльная, речки с интересными названиями: Воронка, Овсянка, Свинка. Красивые места?
– Очень красивые! Я жил рядом с Косой горой. Ещё маленьким полюбил Ясную поляну, а поскольку жил неподалёку, то много времени проводил там. Пристраивался к хвосту какой-нибудь экскурсии и ходил вместе с ними. Через какое-то время я уже всё знал и однажды собрал мальчишек с улицы, повёл их в Ясную поляну и сам провёл экскурсию. Поведал им про сторожевые башенки, в которых можно было укрыться от непогоды, про Зелёную палочку, которую надо найти, чтобы люди были счастливы.
– А родители тоже из этих мест?
– Нет. После войны в Скуратово начались разработки бурого угля. Отец, отучившись в ФЗУ (фабрично-заводское училище), шестнадцатилетним в 1945 году приехал из Подмосковья на шахту. Мама была из деревни Тележенка Крапивинского уезда. Её отец оказался там в 1920-х годах, когда рабочих заводов отправляли поднимать сельское хозяйство. Там он стал председателем коммуны, а потом и колхоза.
– То есть они в Скуратово и познакомились?
– У них очень необычное знакомство. Мама была замужем. Его звали Дмитрий. Кубанский казак после немецкого плена до выяснения причин был интернирован и отправлен на поселение, а так как он был горным инженером, то его назначили начальником участка. К нему в бригаду и попал мой отец. Однажды в шахте Дмитрий погиб, пытаясь ликвидировать аварию. Отец должен был сообщить эту весть его жене. Женщина стала в 22 года вдовой с двумя маленькими дочками. Отец часто навещал её, помогал. Эта трагедия сблизила их, и они поженились.
– Вашим отцом можно гордиться. В послевоенное, тяжелое время взять в жены женщину с двумя детьми – это нужно очень любить.
– Они прожили счастливо. Мне нравилось, как они относились друг к другу. Нас детей в семье было четверо, и каждому они старались помочь, хотя работал только один отец. Я помню мамины глаза, помню, как мне тепло было возле неё, помню, как просыпался утром, а папа только возвращался домой после ночной смены в шахте. Дети вырастают, уезжают, нечасто бывают дома. Только потом понимаешь, что ты много чего не спросил про их жизнь, про моих предков, всё думал, потом спрошу, а в какой-то момент оказывается, что спросить-то и не у кого. На днях было 23 года, как мамы не стало. Семья была большая, крепкая, любили собираться вместе. Иногда я думаю, почему же сейчас люди стали какие-то разобщенные. Собраться, посидеть и поговорить за жизнь – на это ни у кого нет времени.
– После школы вы поступили в Политехнический институт Тулы. Учиться было интересно?
– Я не прошёл в театральный, и мне уже было всё равно, где учиться, а соседом по дому был педагог политехнического института, он и посоветовал поступать к ним на факультет тяжелого машиностроения, но учился я с интересом. Появились новые предметы, о которых я ничего не знал. Теоретическая механика, начертательная геометрия.
– Сопромат, сопротивление материалов.
– Да, конечно. Мне всё это было в новинку, но я продолжал участвовать в самодеятельности. Это меня увлекало. Я ходил в театр. До сих помню спектакли, артистов. Я считал, что они обладают удивительной профессией
– Вы окончили институт, получили специальность, родители радовались, что сын стал на ноги, начнёт работать, а тут вдруг он решил снова пойти учиться. Как они к этому отнеслись?
– Ну, начнём с того, что никто не верил, думали, что туда можно поступить только по блату. Когда я сообщил, что меня приняли в Щукинское училище, отец был очень рад и сразу сказал: «Я буду тебе помогать».
– В Москве было у кого жить?
– Я жил у моей бабушки, но делал всё для того, чтобы заработать. Ведь пока я учился в политехническом, не работал, потом ещё один институт. Я только повзрослев стал понимать, что значит содержать взрослого человека, поэтому и учился так, что у меня была повышенная стипендия. Мы с моим однокурсником и другом Женей Дворжецким в гардеробе работали, полы мыли в институте красоты, но отец всё равно каждый месяц присылал мне 50 рублей.
– Чему учили вас педагоги?
– Они нам говорили, что актёрская профессия – это стайерская дистанция и, если ты сумеешь десять лет бежать, потом ты, может быть, станешь мастером. Нет на моей памяти ни одного артиста, который поступил бы в театр юнцом и у него сразу бы все благополучно сложилось.
– А что это за история, когда вы хотели уходить из театра?
– Это от отчаяния и стыда. На гастролях меня срочно ввели на роль Вельзевула в спектакль «Мистерия Буфф!» Открылся занавес, я вышел на сцену, и у меня весь текст вылетел из головы. После этого нужно только собирать вещи и бежать, что я и попытался сделать, но актёры пошли к руководителю театра Евгению Рубеновичу Симонову и сказали: «У него был шок, и чтобы он не погиб, ему нужно дать возможность сыграть ещё один спектакль!» Евгений Рубенович страшно возмущался, но спектакль сыграть разрешил.
– Вы играли в спектакле Фоменко «Пиковая дама» Германа, а спустя 20 лет создали моноспектакль, в котором сыграли все роли. Как родилась идея этой работы?
– Спонтанно. Я читал «Пиковую даму в разных программах. Потом у нас в театре открылось Арт-кафе. Я решил: «А, дай-ка, я попробую!» Посвятил этот спектакль Петру Наумовичу Фоменко и, благословясь этим посвящением, подумал: «Фоменко мне поможет!» Играя этот спектакль, иногда радуюсь, как ловко я перешёл от одного образа к другому, и тут же сам себя одёргиваю: «Ты не сам это делаешь, тебе Пётр Наумович помогает!».
Я верю, что Вахтангов помогает театру.
Я знаю, что мне Мессинг помогал сниматься в сериале «Вольф Мессинг: Видевший сквозь время».
Я верю, что все наши великие актёры следят за нами с колосников.
– Я обратила внимание, что герои, которых вы играете: Арбенин, Каренин, Болконский, Фауст – при всей своей значимости, богатстве, славе, почёте – одиноки и несчастливы.
– Они не умеют быть счастливыми. Гонятся за счастьем, а оно рядом: любимая жена, сын растёт, дочка души не чает в отце, а Фауст признается: «Пусть я разумней всех глупцов – писак, попов, магистров, докторов – /Зато я радостей не знаю и счастье не нашёл». А ему не надо было искать, надо было ощутить его и быть счастливым.
– Вы в 39 лет начали преподавать.
– Когда я поступил в Театр Вахтангова, заведующий кафедрой актёрского мастерства Владимир Георгиевич Шлезингер мне сказал: «Мне кажется, что ты можешь быть педагогом, приходи в училище». Тогда у меня была работа в театре, я много снимался, а в 90-е годы, когда всё стало разваливаться, подумал, что, может быть, педагогика принесёт мне радость, и пошёл преподавать.
– Как вы боретесь с литературной неграмотностью ваших студентов?
– Это серьёзная проблема, но педагоги кафедры искусствоведения решили, что наша задача заставить студентов работать и читать. Чтение развивает мозг. Читая, человек начинает думать, становится интереснее, разностороннее. Если нам удаётся это в них пробудить, значит мы свою задачу выполнили, а, если студентка на вопрос: «Читала ли ты Анну Каренину?» – отвечает: «В кратком изложении. Вот, когда мне эту роль дадут, тогда я и прочту». Она не понимает, что эту роль никогда ей не дадут, потому что у неё мозгов не хватит, чтобы понять, о чём писал Толстой.
– А ректора в вашем училище выбирают?
– Когда стал вопрос о выборе ректора, ко мне подошли мои педагоги: «Женя, мы хотим, чтобы ты был нашим ректором». Я сказал, что мне нравится актёрская профессия, и я хочу заниматься ею. Я даже на дачу уехал, чтобы избежать разговоров, но в последний день мне позвонил декан режиссерского факультета Александр Михайлович Поламишев. Узнав, что я не подал документы, он вздохнул: «Жаль, мы на вас рассчитывали». Я приехал и написал заявление. Программа у меня была простая – сохранить школу Вахтанговского театра, потому что она крепкая и животворная. Эту миссию я стараюсь выполнять до сих пор.
– 10 лет вы были педагогом, а потом вас выбрали ректором. Отношение коллектива к вам изменилось?
– У меня есть хорошая черта – я не сбиваюсь в стаю. Я не дружу с кем-то против кого-то, поэтому ко мне никто не ходит с жалобами. Для меня все педагоги равны. К кому-то я по-человечески отношусь лучше, но это моё личное дело – на работе это никак не отражается.
– С чего началось ваше ректорство?
– С капитального ремонта. В здании проваливались полы, крыша текла, оконные рамы держались на честном слове. Шёл 2003 год. Сначала мы отремонтировали одно крыло, потом другое, потом сцену. Я благодарен педагогам, студентам, которые в период ремонта продолжали заниматься. У меня тогда был курс музыкального театра. Они на сцене поют что-то из оперетты, а в это время грохочет микродув, стены укрепляет. Однажды рабочие увеличили давление до 6 атм., продолбили стену насквозь и заляпали раствором всю сцену.
– Это основное здание, но вы же ещё совершили героический поступок, построив новый корпус.
– За нашим основным корпусом был дворик. Я думал о небольшой пристройке. Стал ездить по инстанциям, не особо на что-то надеясь, и вдруг мне говорят: «Подавайте заявку, готовьте документацию и стройте нормальное здание». Вот на этом пятачке мы и построили четырехэтажный новый корпус нашего института.
– Ваш институт – обладатель театральной премии «Золотой лев».
– Это было в 2006 году, на Венецианском театральном фестивале, который проводится в рамках Венецианской биеннале. Премией «За будущее» была награждена наша Вахтанговская школа, став единственным театральным учебным заведением, получившим такую высокую награду.
– Я всем артистам вашего театра задаю этот вопрос: вахтанговский артист – он какой?
– Хотелось, что б он был артистичным, неожиданным, музыкальным. Когда у Петра Наумовича Фоменко спросили, что такое вахтанговское, он ответил: «Когда талантливо и ярко». Вот и я хочу, чтобы вахтанговский артист был талантливый и яркий.
– История Фауста известна по опере Шарля Гуно, а ария Мефистофеля «Люди гибнут за металл» давно уже живёт своей жизнью и часто исполняется в концертах. В либретто использована только первая часть, а в Театре Вахтангова решили поставить всю трагедию Гёте.
– Это произведение предложил театру режиссёр Андрей Тимошенко, который знал, о чём он хочет рассказать. Он сумел показать в спектакле театральность в самом высоком смысле этого слова, дал возможность порассуждать, правильно ли ты поступаешь, когда летишь через жизнь, а она так быстро проходит, что ты не успеваешь это осознать.
– Я была уверена, что вы будете играть Мефистофеля, но посмотрев спектакль, признала, что режиссёр сделал правильный выбор. Фауст в вашем исполнении за три часа сценического времени от полного разочарования в жизни через любовь и страдания возвращается на путь веры.– Когда я получил эту роль, знал, что она никому не удавалась. Те постановки, что мне довелось посмотреть, или те, о которых я слышал, не вызывали восторга. Понимая, что это вещь философская, думал, что сегодня она может даже и не очень нужна. Сейчас всё больше любят фантик. Зрители приходят развлечься, отметиться, что они побывали в Театре Вахтангова, но «Фауст» – это не фантик.
Пока мы репетировали, бывали минуты отчаяния, что спектакль будет интересен только театралам.
– А сейчас чувство отчаяния прошло?
– Сейчас я чувствую, что зрителям интересно. Когда наступает мёртвая тишина, кажется, что я дыхание каждого человека слышу.
Знаете, актёрская профессия с возрастом становится неловкой, когда ты играешь пустышку. В таких спектаклях принимать участие стыдно, а в постановках: «Война и мир», «Маскарад», «Улыбнись нам господи», «Царь Эдип», а теперь и «Фауст, я горд, что могу поговорить о вещах, которые волнуют каждого человека.
– Фауст переводится как удачливый, и, действительно, у него есть всё – слава, богатство. Чего же на самом деле ему не хватает?– Каждый знает про конечность жизни, и, когда человек подходит к этой грани, он начинает думать, какой эликсир молодости найти для того, чтобы жить дальше и продолжать пользоваться всеми радостями земными.
– Гёте писал Фауста почти 60 лет. В истории литературы это, по-моему, единственный случай.
– Он писал долго, потому что оказалось, что непростая эта вещь – запродать душу. Возникает много вопросов, в том числе, и как найти мгновение, о котором писал Гёте: «Мгновение. Прекрасно ты, продлись, постой!» Гёте искал ответы на протяжении всей жизни, чтобы прийти в итоге к одной простой мысли, что каждому человеку нужно иметь веру.
Для меня репетиции Фауста заключались в том, чтобы помочь самому себе – Евгению Князеву, который дожив до 70 лет, понимает конечность жизни, знает, что всё придёт к естественному завершению, ответить на вопрос: «Какой я след оставлю?»
– «И не смело б веков теченье/ Следа, оставленного мной».
– Именно, как у Гёте. Вот этими поисками и я обеспокоен. Наверное, проще будет завершать цикл на земле, когда у тебя будет понимание, что всё не заканчивается здесь. Продолжение где-то в другом, только мы этому не верим.
– Туминас хотел поставить Фауста в Театре Вахтангова, но поставил его в Китае, а по возвращению приступил к постановке «Войны и мира». Он предложил вам роль князя Болконского?– Римас Владимирович меня спросил на репетиции, кого бы я хотел сыграть? Я сказал, что мне было бы интересно сыграть князя Болконского.
– У Туминаса было напутствие артистам: «Надо подарить каждому герою возможность почувствовать себя личностью». Как это понимать?
– Князь Болконский – фигура знаковая, мне нужно было сыграть личность незаурядную. Человек старой закалки, был на вершине иерархической лестницы, общался с Кутузовым, служил верой и правдой Отечеству. Я как-то оказался в Петербурге на Смоленском кладбище, на Васильевском острове. Там сохранилось много старых могил. Меня поразили некоторые надписи: «Служил России» и две даты – годы служения.
Князь – патриот. Этот человек мне близок по духу. Мне тоже хочется, чтобы Россия была сильной страной.
– Почему же он так относится к дочери?
– От отчаяния приходящей немощи, от сознания, что он стал никому не нужен в своём имении Лысые горы. Князь срывается на дочери, но он её любит, просто не умеет проявлять отцовские чувства. В спектакле есть сцена, когда после отъезда жениха Курагина, которому Мария отказала, отец и дочь обнимаются, радуются, что их не разлучили.
Несмотря на своё княжеское происхождение, у него день расписан по минутам. Он работает в мастерской, точит табакерки на станке, занимается делами усадьбы, строительством, сельскохозяйственными работами. И Лев Николаевич тоже вел активный образ жизни. Он сам управлял имением, чинил мосты и плотины, разводил пчёл, овец, лошадей, пахал и сеял, пилил и колол дрова, клал печи, тачал сапоги.
– Так вы земляк Толстого. В ваших краях были горы Косая и Мыльная, речки с интересными названиями: Воронка, Овсянка, Свинка. Красивые места?– Очень красивые! Я жил рядом с Косой горой. Ещё маленьким полюбил Ясную поляну, а поскольку жил неподалёку, то много времени проводил там. Пристраивался к хвосту какой-нибудь экскурсии и ходил вместе с ними. Через какое-то время я уже всё знал и однажды собрал мальчишек с улицы, повёл их в Ясную поляну и сам провёл экскурсию. Поведал им про сторожевые башенки, в которых можно было укрыться от непогоды, про Зелёную палочку, которую надо найти, чтобы люди были счастливы.
– А родители тоже из этих мест?
– Нет. После войны в Скуратово начались разработки бурого угля. Отец, отучившись в ФЗУ (фабрично-заводское училище), шестнадцатилетним в 1945 году приехал из Подмосковья на шахту. Мама была из деревни Тележенка Крапивинского уезда. Её отец оказался там в 1920-х годах, когда рабочих заводов отправляли поднимать сельское хозяйство. Там он стал председателем коммуны, а потом и колхоза.
– То есть они в Скуратово и познакомились?
– У них очень необычное знакомство. Мама была замужем. Его звали Дмитрий. Кубанский казак после немецкого плена до выяснения причин был интернирован и отправлен на поселение, а так как он был горным инженером, то его назначили начальником участка. К нему в бригаду и попал мой отец. Однажды в шахте Дмитрий погиб, пытаясь ликвидировать аварию. Отец должен был сообщить эту весть его жене. Женщина стала в 22 года вдовой с двумя маленькими дочками. Отец часто навещал её, помогал. Эта трагедия сблизила их, и они поженились.
– Вашим отцом можно гордиться. В послевоенное, тяжелое время взять в жены женщину с двумя детьми – это нужно очень любить.
– Они прожили счастливо. Мне нравилось, как они относились друг к другу. Нас детей в семье было четверо, и каждому они старались помочь, хотя работал только один отец. Я помню мамины глаза, помню, как мне тепло было возле неё, помню, как просыпался утром, а папа только возвращался домой после ночной смены в шахте. Дети вырастают, уезжают, нечасто бывают дома. Только потом понимаешь, что ты много чего не спросил про их жизнь, про моих предков, всё думал, потом спрошу, а в какой-то момент оказывается, что спросить-то и не у кого. На днях было 23 года, как мамы не стало. Семья была большая, крепкая, любили собираться вместе. Иногда я думаю, почему же сейчас люди стали какие-то разобщенные. Собраться, посидеть и поговорить за жизнь – на это ни у кого нет времени.
– После школы вы поступили в Политехнический институт Тулы. Учиться было интересно?
– Я не прошёл в театральный, и мне уже было всё равно, где учиться, а соседом по дому был педагог политехнического института, он и посоветовал поступать к ним на факультет тяжелого машиностроения, но учился я с интересом. Появились новые предметы, о которых я ничего не знал. Теоретическая механика, начертательная геометрия.
– Сопромат, сопротивление материалов.
– Да, конечно. Мне всё это было в новинку, но я продолжал участвовать в самодеятельности. Это меня увлекало. Я ходил в театр. До сих помню спектакли, артистов. Я считал, что они обладают удивительной профессией
– Вы окончили институт, получили специальность, родители радовались, что сын стал на ноги, начнёт работать, а тут вдруг он решил снова пойти учиться. Как они к этому отнеслись?
– Ну, начнём с того, что никто не верил, думали, что туда можно поступить только по блату. Когда я сообщил, что меня приняли в Щукинское училище, отец был очень рад и сразу сказал: «Я буду тебе помогать».
– В Москве было у кого жить?
– Я жил у моей бабушки, но делал всё для того, чтобы заработать. Ведь пока я учился в политехническом, не работал, потом ещё один институт. Я только повзрослев стал понимать, что значит содержать взрослого человека, поэтому и учился так, что у меня была повышенная стипендия. Мы с моим однокурсником и другом Женей Дворжецким в гардеробе работали, полы мыли в институте красоты, но отец всё равно каждый месяц присылал мне 50 рублей.
– Чему учили вас педагоги?
– Они нам говорили, что актёрская профессия – это стайерская дистанция и, если ты сумеешь десять лет бежать, потом ты, может быть, станешь мастером. Нет на моей памяти ни одного артиста, который поступил бы в театр юнцом и у него сразу бы все благополучно сложилось.
– А что это за история, когда вы хотели уходить из театра?
– Это от отчаяния и стыда. На гастролях меня срочно ввели на роль Вельзевула в спектакль «Мистерия Буфф!» Открылся занавес, я вышел на сцену, и у меня весь текст вылетел из головы. После этого нужно только собирать вещи и бежать, что я и попытался сделать, но актёры пошли к руководителю театра Евгению Рубеновичу Симонову и сказали: «У него был шок, и чтобы он не погиб, ему нужно дать возможность сыграть ещё один спектакль!» Евгений Рубенович страшно возмущался, но спектакль сыграть разрешил.
– Вы играли в спектакле Фоменко «Пиковая дама» Германа, а спустя 20 лет создали моноспектакль, в котором сыграли все роли. Как родилась идея этой работы?
– Спонтанно. Я читал «Пиковую даму в разных программах. Потом у нас в театре открылось Арт-кафе. Я решил: «А, дай-ка, я попробую!» Посвятил этот спектакль Петру Наумовичу Фоменко и, благословясь этим посвящением, подумал: «Фоменко мне поможет!» Играя этот спектакль, иногда радуюсь, как ловко я перешёл от одного образа к другому, и тут же сам себя одёргиваю: «Ты не сам это делаешь, тебе Пётр Наумович помогает!».
Я верю, что Вахтангов помогает театру.
Я знаю, что мне Мессинг помогал сниматься в сериале «Вольф Мессинг: Видевший сквозь время».
Я верю, что все наши великие актёры следят за нами с колосников.
– Я обратила внимание, что герои, которых вы играете: Арбенин, Каренин, Болконский, Фауст – при всей своей значимости, богатстве, славе, почёте – одиноки и несчастливы.– Они не умеют быть счастливыми. Гонятся за счастьем, а оно рядом: любимая жена, сын растёт, дочка души не чает в отце, а Фауст признается: «Пусть я разумней всех глупцов – писак, попов, магистров, докторов – /Зато я радостей не знаю и счастье не нашёл». А ему не надо было искать, надо было ощутить его и быть счастливым.
– Вы в 39 лет начали преподавать.
– Когда я поступил в Театр Вахтангова, заведующий кафедрой актёрского мастерства Владимир Георгиевич Шлезингер мне сказал: «Мне кажется, что ты можешь быть педагогом, приходи в училище». Тогда у меня была работа в театре, я много снимался, а в 90-е годы, когда всё стало разваливаться, подумал, что, может быть, педагогика принесёт мне радость, и пошёл преподавать.
– Как вы боретесь с литературной неграмотностью ваших студентов?
– Это серьёзная проблема, но педагоги кафедры искусствоведения решили, что наша задача заставить студентов работать и читать. Чтение развивает мозг. Читая, человек начинает думать, становится интереснее, разностороннее. Если нам удаётся это в них пробудить, значит мы свою задачу выполнили, а, если студентка на вопрос: «Читала ли ты Анну Каренину?» – отвечает: «В кратком изложении. Вот, когда мне эту роль дадут, тогда я и прочту». Она не понимает, что эту роль никогда ей не дадут, потому что у неё мозгов не хватит, чтобы понять, о чём писал Толстой.
– А ректора в вашем училище выбирают?
– Когда стал вопрос о выборе ректора, ко мне подошли мои педагоги: «Женя, мы хотим, чтобы ты был нашим ректором». Я сказал, что мне нравится актёрская профессия, и я хочу заниматься ею. Я даже на дачу уехал, чтобы избежать разговоров, но в последний день мне позвонил декан режиссерского факультета Александр Михайлович Поламишев. Узнав, что я не подал документы, он вздохнул: «Жаль, мы на вас рассчитывали». Я приехал и написал заявление. Программа у меня была простая – сохранить школу Вахтанговского театра, потому что она крепкая и животворная. Эту миссию я стараюсь выполнять до сих пор.
– 10 лет вы были педагогом, а потом вас выбрали ректором. Отношение коллектива к вам изменилось?
– У меня есть хорошая черта – я не сбиваюсь в стаю. Я не дружу с кем-то против кого-то, поэтому ко мне никто не ходит с жалобами. Для меня все педагоги равны. К кому-то я по-человечески отношусь лучше, но это моё личное дело – на работе это никак не отражается.
– С чего началось ваше ректорство?
– С капитального ремонта. В здании проваливались полы, крыша текла, оконные рамы держались на честном слове. Шёл 2003 год. Сначала мы отремонтировали одно крыло, потом другое, потом сцену. Я благодарен педагогам, студентам, которые в период ремонта продолжали заниматься. У меня тогда был курс музыкального театра. Они на сцене поют что-то из оперетты, а в это время грохочет микродув, стены укрепляет. Однажды рабочие увеличили давление до 6 атм., продолбили стену насквозь и заляпали раствором всю сцену.
– Это основное здание, но вы же ещё совершили героический поступок, построив новый корпус.
– За нашим основным корпусом был дворик. Я думал о небольшой пристройке. Стал ездить по инстанциям, не особо на что-то надеясь, и вдруг мне говорят: «Подавайте заявку, готовьте документацию и стройте нормальное здание». Вот на этом пятачке мы и построили четырехэтажный новый корпус нашего института.
– Ваш институт – обладатель театральной премии «Золотой лев».
– Это было в 2006 году, на Венецианском театральном фестивале, который проводится в рамках Венецианской биеннале. Премией «За будущее» была награждена наша Вахтанговская школа, став единственным театральным учебным заведением, получившим такую высокую награду.
– Я всем артистам вашего театра задаю этот вопрос: вахтанговский артист – он какой?
– Хотелось, что б он был артистичным, неожиданным, музыкальным. Когда у Петра Наумовича Фоменко спросили, что такое вахтанговское, он ответил: «Когда талантливо и ярко». Вот и я хочу, чтобы вахтанговский артист был талантливый и яркий.
