Владимир Машков: «Мы очень зависим друг от друга»

 
Театр Олега Табакова представил публике новую редакцию спектакля Сергея Газарова «Ревизор». Как и в случае со спектаклем «Матросская тишина», это будет возвращение на сцену «Табакерки» легендарной постановки прошлых лет. Однако творческие планы Владимира МАШКОВА заключаются не только в воссоздании былого успеха. Он полон замыслов и надежд, о чем рассказал в интервью «Театралу».
 
– Владимир Львович, когда вы возглавили театр, то говорили, что главная для вас задача – продолжать дело Олега Табакова. И возобновление спектакля «Матросская тишина» это, несомненно, дань памяти вашему учителю. Но были и другие премьеры, в которых читается новый курс театра, не говоря уже о том, что за один только сезон в театре появились новые праздники, правила и традиции, а для зрителей вы открыли зеркальное фойе…
– Про зеркальное фойе я хотел бы сказать несколько слов… Мы ведь построили его не ради праздного развлечения. Дело в том, что одним из главных человеческих качеств является внимание: оно лежит в основе всех наших чувств. И потому для актера развивать внимание – первостепенная задача.
 
Допустим, вам, как артисту, предлагается роль Альберта Эйнштейна. И вы в течение трех месяцев должны им стать, подселить в себя, хотя прежде не занимались ничем, связанным с физикой или математикой. Здесь начинает работать ваше воображение. А воображение базируется на внимании.
 
Вы пришли в театр и попали в зеркальное фойе, оно привлекло внимание. Дальше подключилось воображение. Воображение затрагивает ваш подсознательный процесс – проступают чувства. А чувства сыграть нельзя. Они либо появляются в ходе определенной работы внимания и воображения, либо не появляются. Дальше вы действуете в соответствии с вашими чувствами. Наша актерская профессия – это изучение действия, где внимание – уже действие. Внимание, воображение, чувства, действие…
 
Да, но в зеркальном фойе как раз происходит расфокусировка внимания, потому что зритель совершенно ошарашен от сотен зеркал. Это сбивает привычную маску и с этим ощущением он идет в зал.
– Да, поэтому и сделано такое фойе. Если вы знаете историю о Фаренгейте, то там есть такая фраза: «Сейчас все заводы должны производить зеркала, только одни зеркала, чтобы человечество могло хорошенько себя разглядеть».
 
Это процесс узнавания себя, почему я и хочу напомнить, что подмостки на нашем профессиональном языке называются зеркалом сцены. Зеркало, которое отражает зрителя, его голос, его жизнь...
 
Глаза – зеркало души, голос – зеркало характера. Мы – отражение Создателя. В детях наших мы ищем свое отражение. В собственной работе мы ищем отражение наших мыслей и чувств. Мир состоит из отражений. Они бывают чистыми, бывают затуманенными, искривленными. Поэтому встреча с самим собой, переход из мира обыденного в мир зеркальный начинается со входа в театр.
 
Тем более что этот театр расположен в таком мегаполисе, как Москва, когда на улице, в метро многие не узнают даже близких знакомых, боятся взглянуть на другого человека, потому что а вдруг в этих глазах они увидят ненависть и злость. Люди очень редко смотрят в глаза. И это стало еще одним поводом открыть зеркальное фойе. Ведь в какой-то момент ты можешь увидеть в отражении человека, который сейчас на тебя не смотрит, – это целая философия. Внимание, воображение, чувства, действие... К чему я это говорю?
 
Это была огромная работа. Она прошла быстро, стремительно, но за ней стоит труд целого коллектива.
 
Что касается «Матросской тишины», то здесь тоже всё непросто. Это не восстановление спектакля, как решили некоторые критики. Я твердо стою на том, что восстановить, повторить ничего нельзя, поскольку не только мы меняемся, но меняются и смыслы, написанные Галичем.
 
Потому что это «живая история»…
– Да, забываются предлагаемые обстоятельства, которые были характерными для того времени. Многие не знают, почему Галич взял 1929, 1937 и 1944 годы. Для большинства современных зрителей это просто цифры, а для современников Галича – это три вздыбленных года.
 

1929-й – индустриализация, отмена временных поселений, дали евреям паспорта, они стали людьми…. 1937-й – страшное время репрессий, сталинской контрреволюции: миллионы-миллионы ни в чем не виновных уходили из дома и не возвращались. 1944-й – путь к Победе, но опять же – на последнем дыхании, поскольку численность армии значительно поредела, не хватало людей и было не ясно, чем всё это кончится.

 
"Матросская тишина". Фото: Михаил Гутерман

Вот наша история. Идут годы. И каждое актерское поколение ее переосмысливает, открывает свои ключом. Поначалу пьеса была запрещена – в советские годы ее не позволили играть в «Современнике». Спустя несколько десятилетий ее поставили в Театре-студии Табакова, но мы были молоды и играли с совершенно иным посылом. Во всяком случае, говорю о себе – я вернулся в этот спектакль совсем другим человеком, поэтому повторений там нет. Это было новое открытие без гарантий на успех. Вот в чем дело. Это все –исследование себя, так же как и спектакль. Он не бывает одним и тем же. У живого нет традиций, потому что оно живое.
 
И спектакль действительно обрел новую жизнь – об этом говорят не только аплодисменты и аншлаги, достаточно вспомнить, как сквозь слезы Галина Волчек благодарила вас после премьеры…
– Галина Борисовна для меня является эталоном существования в нашей профессии. Ее истовая любовь, преданность к театру… Ей нет равных. Это чувства, которые невозможно сыграть. Она настолько в этом открыта, она настолько чувствующий пространство и людей человек – с таким колоссальным опытом…
 
Опыт – это ошибки. Опыт – это трагедии твоей жизни. Те испытания, которые прошла она, многим неведомы. И раз при всем при этом спектакль ее впечатлил, то это для меня настоящий подарок судьбы. Никогда не забуду ее слова: «Продолжай, ты можешь, я верю, верю в тебя, верю в вас, верю в ваш коллектив». Невероятно ей благодарен.
 
И, кстати, я счастлив, что Галина Борисовна нашла возможность и провела уже четыре урока со студентами Школы Олега Табакова.
 
Даже так?
– Даже так. Она с ними занималась и для меня это огромное счастье. Многие ребята, конечно, еще не осознали, с кем свела их судьба, но пройдет время и, я уверен, эта волна их настигнет – они поймут, что прикоснулись в Легенде. Это уникальное соединение. А если говорить о Галине Волчек, как о зрительнице, то, конечно, для меня она – самая внимательная, самая знающая и теперь я несу ответственность за те слова, которые она произнесла в наш адрес.
 
– А у вас было на том спектакле ощущение внутреннего экзамена, который вы сдавали в своем новом качестве?
– Вы знаете, абсолютно… Наша профессия – постоянный экзамен, поскольку каждый раз на сцене я ставлю перед собой новые задачи. Спектакль не может быть зафиксирован как кинокартина: он либо становится лучше, либо хуже.
 
У любой постановки есть своя кардиограмма, как у живого человека. Кроме того, один и тот же спектакль всегда по-разному воздействует на зрителя, вызывая те или иные эмоции, но главное здесь – подключить внимание и воображение публики. И если все сделаешь правильно, то начнется – кинолентовидение. Это когда во время действия каждый зритель считывает свою историю, обращает вопросы к себе, проводит параллели с собственной жизнью. Вот в чем кафедра театра.
 
Зритель не просто созерцающий, получающий впечатления, анализирующий, а подключивший свои чувства и начинающий жить своей жизнью. Конечно, это происходит во многом благодаря артистам, но там, в зрительном зале, в душе у каждого человека прокручивается своя биографическая кинопленка. И происходит удивительное соединение.
 
Вы говорите, что «Матросскую тишину» невозможно смотреть отстраненно, сухим взглядом. Но бывает, что зрители в проявлении своих эмоций стеснительны: мы ведь часто в обыденной жизни прикрываемся цинизмом, сарказмом, некоей важностью, чтобы не продемонстрировать реальных чувств. И когда на спектакле вдруг замечаешь, что на чьем-то угрюмом лице вдруг проступает тень сострадания, или когда мужчина тайком утирает слезу, – понимаешь, что всё не зря.
 
– Администратор вашего театра рассказывал, что одна супружеская пара недавно возмущалась: мол, пришли на Машкова, а его не было. И пришлось объяснять, кого в спектакле как раз Машков и играл – просто вы его не узнали…
– Конечно, как творческого человека, меня это радует: раз случилась подобная реинкарнация и зрители увидели персонажа, а не артиста, знакомого им по кино, – то, получается, что определенный градус достигнут.
 
Хорошо, что не было в этот вечер на сцене Машкова и, надеюсь, не будет. А будет только его персонаж – местечковый еврей Абрам Шварц. Я говорю это к тому, чтобы вы не подумали, будто всё достается из карманов и выполняется виртуозно. Конечно, мне бы очень хотелось, чтобы как в игре – раскидал карты на стол: раз, раз, раз, – и на руках одни только козыри. Но так не бывает.
 
– Не сочтите за лесть, но ведь творческий арсенал вам это позволяет.
– Да, я, возможно, могу дома один открыть некую грань в своем творчестве, но… наше дело коллективное. И если рядом со мной не будут правильно существовать актеры, то я утону. Мы очень зависим друг от друга.
 

Я не иду на поводу у зрителя, но я иду на поводу у партнера. От него я получаю мяч и передаю следующему, чтобы забить гол. Иногда это не получается, если кто-то из нас мяч упустил…

 
Вы, конечно же, знаете барельеф Голубкиной «Пловец», установленный над входом в Московский Художественный театр. Есть у него и второе название – «Море житейское». И для меня это море и есть смысл театра. Плывущий в безумных волнах человек и рядом тонут люди или пытаются выплыть. Над ними – буревестник. Это наша жизнь. Никто не знает, накроет его сейчас волна или отпустит. Почему говорят, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих? Потому что если человек тонет и вы ринетесь его спасать, то в жутком стрессе он может вас утопить. Вы должны знать, как это делать.
 
То же самое – и на сцене. Если я буду стараться существовать заинтересованно, а вы вдвоем договоритесь об обратном, то у меня ничего не выйдет – вы просто меня утопите.
 
Вам довелось уже с кем-то расставаться за весьма поверхностное отношение к делу?
– Всякое бывало, хотя репрессиями наш театр не отличается. Все, кто у нас работает, – большие профессионалы. Но я всегда говорю новичкам: если не сможете выдерживать нашего ритма, если почувствуете, что театр – не основное место вашей жизни, то лучше не рискуйте и найдите себе что-то по душе…  
 
Актер – самая социально незащищенная профессия. Здесь ноль гарантий. И единственной твоей защитой может быть только творчество.
 
То есть здесь вы повторяете слова своих предшественников в профессии: и Олега Ефремова, и, конечно, Олега Табакова, которые утверждали, что театр первостепенен. «Современник» славился тем, что актер мог сниматься в кино только в свое свободное время – никто график спектаклей под него не выкраивал. У вас, стало быть, теперь такие же приоритеты?
– А никаких других и не может быть, поскольку я должен рассчитывать на людей. Перед людьми всегда стоит выбор: делать это или не делать. Как только ты сделаешь выбор, тут же начинается какая-то замануха. Поэтому никакими контрактами, договорами и штрафами ты приоритеты не расставишь. Это исключительно на совести самих актеров. Но поверьте, когда актер не нарушает сакральной заповеди театра и не просто прилежно выполняет свою работу, в привносит многое от себя, – всё это воздается сторицей.
 
Это, кстати, одна из причин того, почему Олег Павлович столь большое значение придавал школе. Школа равносильна семье. Очень важно, когда ты с юных лет варишься в этой театральной атмосфере… У нас школа уникальная, мы ее развиваем. Педагоги – все действующие артисты. И скоро в нашем театре будет самая молодая труппа, состоящая из профессионалов, поскольку мы набираем ребят после 9-го класса.
 
Я часто говорю, что актерская профессия строится на стремительной эволюции. Ты за короткое время должен сделать роль, разобраться со своим «подселенцем», который будет жить в тебе какое-то время. Отсюда – наш лозунг: «Единство индивидуальности».  Любому театру нужны индивидуальности, личности.
 
– Прошло больше года, как не стало Олега Павловича. Как вам работается без него? Раньше, понятно, за спиной была глыба – всегда можно было опереться на его авторитет, прийти за советом, а теперь вы остались на передовой…
– Вы знаете, я никогда не испытывал потребности, чтобы меня прикрывали в чем-то. Мне нужен был лидер, которому я доверяю и которому могу предъявить свою работу, чтобы он погордился мной или, напротив, разнес ее в клочья. Мы всецело доверяли друг другу. И все, что я сделал (начиная со «Звездного часа», «Бумбараша», «Смертельного номера», «№13»), – результат этого доверия.
 
Он иногда приходил, просился: «Дай посмотреть». Я отвечал: «Олег Павлович, вы мне доверяете? Давайте, я доделаю и посмотрите».
 
Очень легкое было взаимоотношение. Он дал мне самостоятельность, свободу, поэтому я надеялся на него, а он – на меня. Сквозняков здесь не было никогда. Я здесь не болел. И его физическое отсутствие меня не пугает. Он духовно присутствует всегда, потому что я знаю и знал, что ему нравится, что он любит, а в чем может сомневаться.
 
"Ревизор". Фото: Михаил Гутерман


Все его разговоры лежат под моей правой рукой. Фотографии висят на стене. Его взгляд… Я знаю, что он может подумать в тот или иной момент. Я очень любил его. И любовь была взаимной. Еще раз говорю, что наша деятельность очень романтичная. Я верю в то, что его чувства присутствуют здесь, и он не расстроен. Ему есть чем гордиться, глядя на своих учеников, которые теперь начинают самостоятельную жизнь.
 
Но все же сомнения не могли целиком обойти вас стороной. С того момента, как вы стали художественным руководителем, у вас ни разу не возникало мысли, мол, боже, зачем мне все это надо? Ведь теперь вы вынуждены распылять свой талант, свою энергию, свои силы не только на то, что происходит на сцене, но и на совещания, текучку, ремонты…
– Смотрите, вы произнесли одно слово – «вынуждены». Я вам расскажу такую историю. Станиславский говорил: меня интересует гармоничное развитие всего коллектива. То есть не отдельной личности и ее «обслуживающего персонала», а гармоничное развитие всего коллектива. Чтобы была гармония у человека, у личности, у меня, у вас, нужно ответить для себя на три вопроса: хочу, могу и должен.
 
Если вы можете, но не хотите, то вы – вынуждены, и ваша гармония рушится.
 
А я хочу, могу и должен. Насколько у меня хватит сил и выдержки, я не знаю, потому что вызовы и задачи будут возрастать, но я ничего не боюсь и должен это делать. Я хочу, могу и должен... И всем советую так поступать. Как только ты «вынужден», тебе нужно немедленно бросать свое дело, уходить в свободное плавание, менять место пребывания, заниматься чем-то другим. Всё просто.
 
Хорошо. Здесь, в театре, вы взяли огонь на себя и достойно держите удар уже больше года. Но одновременно вам приходится переключаться и на какие-то общественно-политические истории. Какой в этом смысл, учитывая то, что политика не только у нас, но и везде – не самое чистое дело, а может быть, и весьма циничное? И даже самые именитые политики, по большому счету, не очень нужны вам, но, скорее, вы нужны им, ваш авторитет, ваша аудитория...
– Вы знаете, будучи человеком ответственным, я вам так скажу. А вы не бойтесь. Вам всем наговорили, будто политика – дело грязное.
 
Не грязное… Если вы с этими мыслями туда заходите, то вы и будете грязны. Вы это и будете получать...
 
Еще раз говорю, что я артист. Я ко многому отношусь романтично. То, что я предлагаю, допустим, в Совете по культуре, мне не безразлично. Недавно я попросил обратить внимание на создание театральных кружков, чтобы во всех общеобразовательных школах появились такие кружки. Ведь, на мой взгляд, развивать артистический склад характера необходимо всем, в этом – основа нашего эмоционального интеллекта, то есть взаимодействия с окружающим миром. Как говорил Лев Николаевич Толстой, «театр – это кафедра, с которой человек больше и быстрее усваивает знания». И еще его фраза: «В школу нужно захотеть пойти, а в театре знания поступают сами».
 
Я не говорю о том, что школа должна «создавать» артистов. Это невозможно. Артисты появятся сами. Но то, что в стране, где наш русский театр, театр переживаний, взрастил и литературу, и драматургию, – нет достаточного количества театральных кружков, факт весьма очевидный.
 
Причем мы понимаем, что в игровой форме ребенок быстрее осваивает знания. Он становится органичным. Родителям легче находить с ним общий язык. Это воспитание зрителя, человека.
 
Поэтому не говорить об этом на высоком уровне, я для себя считаю недопустимым. Вообще с властью надо говорить обо всем, что тебя тревожит. Сейчас в районе нашего театра на Чаплыгина делают улицы. Я приложил усилия. И, слава богу, меня в мэрии услышали. Здесь, в районе Чистых прудов жили не только семьи Пушкина и Грибоедова, этот район связан с судьбами многих великих актеров. И потому родилась идея сделать здесь театральный квартал. Чистые пруды… Чистая душа. Чистые помыслы. Чистое искусство. Сделать скверики, посвященные нашим великим актерам и режиссерам.
 
Сейчас возникают и уличные спектакли, когда человек в наушниках ходит по историческим местам…
– Бесспорно. Мы предлагаем и это сделать, а еще поставить перед Чистыми прудами – дерево искусств, на котором каждая ветвь указывала бы на театры, которые находятся в центре столицы. Прямо на каждой ветке, на листе было бы написано, сколько шагов до «Табакерки», сколько до «Современника, до Московского Художественного театра, до Театра им. Вахтангова, до Театра наций, до Театра сатиры, чтобы вы могли по шагам проверить нас. Нужно сделать квесты, сделать видео- и аудиогиды для того, чтобы люди ходили искали исторические места, чтобы уникальная наша история оживала, возникал с ней диалог.
 
Здесь центр еще сохранившейся московской эклектики, которая и составляет суть – основу театра. Вот, о чем я говорю. Вот, к чему я призываю. Театры внутренностями не могут соединиться. Театры – конкуренция. Они конкурентны. У каждого свои задачи, цели. Но пространством вокруг мы должны соединиться.
 
И общим делом.
– Именно.
 
Потому что ваши зрители – это, скажем, и зрители Театра им. Вахтангова, и наоборот.
– Бесспорно.
 
Они оттуда придут сюда сравнить, посмотреть…
– Знаете, у меня на столе лежит вот такой толщины исследование о зрительских предпочтениях. Я заказал его специалистам. Как вы считаете, что, согласно опросам, зрители больше всего хотят видеть в театре?
 
– Драму?
– Да, но какого стиля?
 
– Наверное, классику.
– Правильно. А меньше всего?
 
– Ну, судя по аналогичному опросу, проведенному «Золотой маской», меньше всего у рядового зрителя душа лежит к экспериментам.
– Да, к экспериментам. Я думал об этом и понял, почему так происходит. Эксперимент – это то, что мы сами еще не решили. И об этом, мне кажется, нельзя забывать, когда выстраиваешь репертуар. Ведь сверхзадача рождается, как говорил Товстоногов, в зрительном зале. Почему я соединил школу с театром (прежде они существовали порознь), – именно потому, чтобы в органичном соединении звучало живое дыхание времени. И далее важно соединить это со зрительным залом.
 
– В принципе, то, что публика наша довольно консервативна – давно не новость. Но значит ли это, что ваш театр будет придерживаться в своей афише репертуарной классики?
– На мой взгляд, загадка нашего великого классического театра до сих пор не разгадана. Ведь дело не столько в названиях произведений, а в том – есть ли в них живое дыхание, отражается ли время или нет.
 
Я очень люблю театр переживаний и всюду его ищу – покажите нам, что же это такое великий русский театр с правдоподобием чувств и искренностью страстей в предлагаемых обстоятельствах? Где этот театр? Где эти люди, которые будут являться властителями дум?
 
Как говорил Ежи Гротовский при всем его экспериментализме: «Зритель идет, чтобы почувствовать дыхание артиста, его пот».
 
Дыхание артиста! Вот это где? Где мастер? Что мы, артисты, делаем для того, чтобы обучать самих себя, чтобы развивать свое мастерство и быть современными? Большая правда, большие чувства и большие идеи – вот это мне интересно.
 
Вы бываете сейчас театральным зрителем? Вы эту правду находите где-то, помимо своего театра?
– К сожалению, у меня нет времени для того, чтобы отвлечься от жизнедеятельности нашего театра. Я должен наладить эту реку.
 
В минувшем сезоне у нас было четыре премьеры здесь и три премьеры в школе. У кого еще в Москве семь премьер в первый год? Понимаете? Огромная работа. Она должна становиться все осмысленней, точней, верней. Это исследование. Это наша внутренняя мастерская. Очень сложно соединить школу и театр.
 

Вышедший на сцену артист должен подавать пример существования своему ученику, который теперь играет с ним на тех же подмостках. И при этом артист – всегда артист. Он не только на сцене должен быть внимателен, но и вне ее.

 
За ним всегда «подсматривают»: как он ходит, как он ест, что говорит. Вы понимаете, какая ответственность. И только дома, закрывшись от всего внешнего мира, ты можешь позволить себе побыть таким, каков ты есть. А в остальное время ты должен для многих служить примером и плюс совершенствовать свое мастерство. В нашем деле нет ничего страшнее, чем застрять во времени… Упустить его дыхание…
 
То есть надо все время играть?
– «Весь мир – театр. В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы, И каждый не одну играет роль»…
 
Что такое «играть в театре»? По мысли Станиславского, «выполнять правильные действия». Не собой быть, а именно совершать правильные действия. Это великий акт, который не всем по силам. Перевоплощение – вот наша задача.
 
И если вы это умеете, значит вы изображает из себя того, чем не являетесь в жизни. А это – большой психологический момент. Сейчас я общаюсь с одним очень известным профессором (пока не буду называть его фамилию) – хочу, чтобы мы совместными усилиями разработали нечто вроде методики, которая продолжала бы курс актерского мастерства. Дело в том, что наша великая театральная школа учит тебя, как войти в образ, как впустить в себя это подселенца, как приспособиться к роли... Но подселить это еще половина дела. Почему-то крайне мало рекомендаций касательно того, как его из себя выпустить. Как «выйти из образа»? Что из образа оставить для себя, как постижение, а что убрать?
 
Фото: Екатерина Цветкова

Это важная тема, и я размышляю над ней не первый день. Мне хочется обогатить этими знаниями русский театр и делаю это осознанно. Я вообще всегда всё делаю осознанно. Вот, например, двадцать лет подряд в кинематографе существовал осознанно.
 
– Кстати, о кино. В одном из недавних интервью вы сказали, что даже летом из-за плотной работы в театре можете себе позволить лишь один съемочный день у Сергея Урсуляка. Стало быть, сейчас вы значительно сократили свой киносъемочный график…
– А как иначе?
 
Зрители ждут ваших киноработ.
– Вы понимаете, в чем дело? Я очень люблю зрителя, но я не могу при большом деле тревожиться о том, что без съемок в кино меня вскоре забудут. Это нелепо. И что я скажу своим актерам?
 
Если возникает острая необходимость, тогда напишите коллективное письмо, соберите подписи, вывесите на «Театрале»: «Требуем, чтобы Машков снимался в кино!»
 
Я соберу совещание и скажу: «Ребята, смотрите, народ требует – придется учить роль». Они в ответ напишут: «Мы согласны. Пусть идет».
 
А если говорить серьезно, то, конечно, сейчас самое главное – театр. Именно здесь для меня сейчас здесь происходит соединение удивительных вещей, которые мне интересны и которые не изведаны. На художественных руководителей не учат…
 
И нет скамейки запасных.
– В этом смысле прошел пока лишь год, пойдем дальше – посмотрим, что будет там.
 
Возможно, со временем появится какой-то сценарий, который особенно меня заинтересует и мне захочется ненадолго вернуться на съемочную площадку. Но сниматься в очередной «Ликвидации»- 3 или, скажем,  «Ликвидации»- 9, мне не особенно интересно. Пройденный этап.
 
То есть обещанного «Старика и море» нам тоже ждать и ждать?
– Нет, «Старик и море» ­– это уже моя ответственность, потому что я это должен сделать.
 

У меня есть целый ряд больших задумок, которые я должен осуществить… И мне это особенно интересно.

 
И еще один нюанс. В день закрытия сезона я поговорил с несколькими зрителями. И видел в их лицах, что это не случайные люди, что они пришли к нам осмысленно, что для них это место – многое значит. После спектакля мы устроили минуту памяти Олега Павловича; весь зал встал и долго аплодировал нашему небесному художественному руководителю. Вот это неповторимые, уникальные минуты. Тогда ты и понимаешь, что есть смысл заниматься этой профессией, которая, возможно, кому-то кажется бессмысленной. Смысл – есть.

  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • «Эта история про время, которое ломает человека»

    Валерию Зазулину 22 года. Это его первое интервью – по поводу первой в его биографии  главной роли. В начале декабря на Малой сцене МХТ им. Чехова прошла премьера спектакля Уланбека Баялиева «Сахарный немец» по роману Сергея Клычкова. ...
  • «Выдающаяся актриса и потрясающий нежный человек»

    Широкая популярность пришла к Алисе Фрейндлих после выхода на экраны фильма «Служебный роман», хотя театралы Ленинграда знали и любили актрису задолго до этого события. Творческий путь начинала в Театре им. Комиссаржевской, затем были Театр им. ...
  • «За жизнью ее героинь можно наблюдать бесконечно»

    У великой Алисы Фрейндлих - юбилей! Обычно я остерегаюсь называть даже самых выдающихся артистов великими — и слово обносилось от частого употребления не по делу, и, на мой взгляд, великих — единицы, даже не единицы, а один или два. ...
  • «Первая скрипка»

    «Первая скрипка» петербургской сцены. Миниатюрная и безупречно «настроенная». Она лицедействовала с малолетства, обустроив первый театр между тремя ножками рояля. Она дирижировала все симфонии и пела все оперы, стоя на табуретке у радиоточки. ...
Читайте также