Алексей Бартошевич: «Я был мхатовским ребенком»

Внук Качалова в спецпроекте «Театрала»

 
Для многих театроведов Алексей Бартошевич – ключевая фигура. Профессор ГИТИСа, один из крупнейших специалистов по творчеству Шекспира, автор научных трудов, Алексей Вадимович к тому же   представитель легендарной мхатовской семьи. 
 

– Вся моя семья – мама, папа, дедушка, бабушка – все связаны с театром. И не просто с театром, а с Художественным театром!
Мой дедушка Василий Иванович Качалов. Кто не знает, ткните пальцем в «Википедию»! Бабушка Нина Николаевна Литовцева – жена Василия Ивановича – актриса, режиссер, преподаватель. Ее судьба была драматичной. Свой актерский путь она начинала в Казани, там они познакомились и поженились.


В Художественный театр их приняли вместе. Поначалу ей давали довольно много главных ролей, а потом случилось несчастье. Она перенесла страшную болезнь, после которой осталась инвалидом: у нее появилась хромота, спина была сгорблена… Представьте себе, чудная актриса и очень красивая, эффектная женщина вдруг становится беспомощным человеком!

Впоследствии Нина Николаевна более или менее нашла себя в педагогике. Это стало ее настоящим призванием. Конечно, у нее был трудный характер, что и неудивительно в такой ситуации. Она была человеком строгим, я бы сказал, суровым. Но при этом в ней была настоящая страсть помогать людям, причем тайно помогать. И в ее помощи, как и в ее учительстве, о чем вспоминают очень многие ее ученики, не было никакого следа внешнего эффекта, желания сделать что-то напоказ.

Я чувствовал ее заботу на себе. Когда мне было 12 лет, мама моя заболела и легла в больницу, а так как мы жили с ней вдвоем, меня некуда было девать. И тогда Нина Николаевна, разумеется, вместе с моим отцом (Вадимом Шверубовичем. – «Т») позвали меня к себе. И я стал жить в кабинете Василия Ивановича Качалова – среди театральных фотографий и книг! Не могу этого забыть. В комнате было несколько старинных часов. Одни - XVIII века, другие, судя по всему, начала XIX века. На мое несчастье, часы прекрасно работали. И одни из них, самые старинные, били круглые сутки каждый час. Причем, сперва они громко хрипели «кх-х-х», а уж потом начинали бить. Но только я успевал заснуть после того, как они пробили, как немедленно просыпался, потому что вторые часы били каждые 15 минут. Конечно, они издавали какие-то довольно мелодичные звуки, но спать было невозможно… Сперва я терпел, а потом, собравшись с духом, пожаловался отцу. Он удивился и сказал: «Что за проблема?!», влез на стул, и каким-то образом сумел и в тех, и других часах отключить бой. Так что дальнейшее мое пребывание в кабинете Качалова ничем не было омрачено.

А вспомнил я эту историю вот почему. Однажды я написал маме в больницу письмо, несколько иронически описывающее быт этого дома. Так вот, письмо мое лежало на столе Качалова, и когда я уже лег спать, вошла Нина Николаевна и сказала: «Алеша, я хочу для мамы кое-что приписать к твоему письму». Я с ужасом подумал: «Боже, сейчас прочитает, что я там написал!» Но она тут же добавила: «Да не бойся, не бойся, я не стану читать твое письмо».

Одним словом, бабушка была замечательной и, конечно, несчастной женщиной. Думаю, вы согласитесь, что не так просто быть женой Качалова, которого обожали женщины и в Москве, и в Ленинграде, а также в любом городе, где он появлялся, вплоть до Берлина и Нью-Йорка. И это не нуждается в аргументации, достаточно поглядеть на его фотографии и в особенности на молодые. Ну, ослепителен! При этом у него была репутация Дон Жуана. Хотя, по-моему, совершенно незаслуженно. Не потому, что у него было мало романов, их было много, но я убежден, что это не следствие его «донжуанизма», а совсем напротив – ему неловко было отказывать женщинам.

Я не хочу сказать, что они ему не нравились, но когда целые дивизии женщин разных поколений идут на тебя в наступление… Причем среди этих женщин были замечательные, талантливые, яркие. Алиса Георгиевна Коонен, например. Почитайте ее недавно изданный дневник и увидите: «Вася. Вася. Вася. Любимый Вася». Безусловно, у нее одновременно были и другие объекты внимания, но Вася проходит в ее дневнике, можно сказать, лейтмотивом. Конечно, это писала совсем юная Коонен, когда Александр Яковлевич Таиров только появился в ее жизни. Но если сопоставить по тексту ее дневника, кому она уделяет больше внимания, Таирову или Качалову, то, конечно, Васе. И это лишь один из примеров.

Софья Владимировна Гиацинтова написала в мемуарах, как она и ее подруги-гимназистки были влюблены в него. Это было общепринято в гимназической среде. Они наклеивали его фотографии на откидывающиеся стороны парт – так, чтоб учителям не было видно, но только крышку приподнимешь, сразу можешь любоваться. А когда Гиацинтову взяли в Художественный театр на маленькие роли, то в спектакле «У жизни в лапах» она играла горничную, а Качалов – Пэра Баста, роскошного набоба, рыжеволосого приехавшего из Индии загорелого красавца. Так вот, по сюжету, когда этот красавец входил и его встречала та самая горничная, он ее великодушно целовал. Гиацинтова рассказывала, что значил для нее этот поцелуй и как ей завидовали!

Так что, конечно, Качалов был окружен всеобщим восторгом и всеобщей любовью. При этом важно понимать, что тогдашние поклонницы были мало похожи на теперешних фанатичек. Их любовь была ненавязчивой. Конечно, бывало всякое, но главным образом они именно восхищались им как актером и необыкновенно красивым человеком. Он был воплощением русского интеллигента в самом высоком и точном смысле этого слова.

Я помню, как года, наверное, за два до его смерти я встретил его в Брюсовском переулке, где он жил. И он мне говорит: «Леша, проводи меня до театра». Из Брюсовского до МХАТа путь недлинный. Мы вышли из Брюсовского, перешли улицу Горького и пошли к театру. Я помню взгляды прохожих, обращенные на него. Это взгляды, совершенно не похожие на истерические восторги современных фанатиков и сплетников. Это были взгляды полные благодарности за то, что такой человек существует, что его еще можно встретить на улице, что, стало быть, если такой человек существует, значит, еще не все потеряно…





Я рассказал о дедушке с бабушкой, а надо рассказать и о маме с папой. До поры до времени я был довольно далек от отца. И только с какого-то момента, когда я уже стал взрослым, мы сблизились. И потом, до конца его жизни, мы с ним много общались и любили друг друга. Мы стали отцом и сыном, только начиная с моих двадцати с лишним лет.

А с мамой мы жили вдвоем в крошечной комнатушке, в коммуналке на улице Горького. Это были мхатовские квартиры, которые театру дали к 30-летнему юбилею. Некоторые квартиры достались народным артистам, как отдельные, а некоторые квартиры просто поделили среди работников МХАТа, и маме досталась маленькая комнатушка в квартире с другой артисткой МХАТа, которая была замужем, а вскоре родился я. Представьте себе это веселое общежитие!

В юности моя мама, Ольга Оскаровна Бартошевич, училась в Харькове, в студии Леся Курбаса. Когда начался расцвет сталинского времени, то этот театр не закрыли (Курбаса оттуда просто выгнали), а в труппу пришли другие люди, некоторые из них даже были его учениками, которые его предали. Как говорится, дело житейское…  И Лесь Курбас в начале 1930-х годов приехал в Москву, где его вскоре арестовали.
Моя мама переехала в Москву одновременно с Курбасом и какое-то время работала здесь в Украинском театре, но он просуществовал недолго. Мама там работала, кажется, всего год, а потом перешла в МХАТ на какие-то маленькие роли. После войны, когда в театрах, и не только там, были большие сокращения, ее сократили, но она осталась работать в музее МХАТа. А потом стала в МХАТе суфлером и работала уже до выхода на пенсию.

В этой профессии мама, можно сказать, нашла себя. Достаточно спросить старых мхатовских актеров, все они с благодарностью вспоминают, каким чутким, каким точным суфлером она была. Что называется, суфлер «по системе переживания», ведь надо было не просто ловить момент, когда актер начинает что-то забывать, а надо было жить с ним одной жизнью. Только тогда малейшее его колебание суфлер тут же подхватит.

Мама была замечательной женщиной. Она до последнего мига жизни была предана идее Художественного театра, обожала этот театр. Собственно, никакой другой жизни кроме театра у нее и не было. С одной стороны – театр, с другой – я.

Я уже не говорю о том, какое место занимал МХАТ в жизни моего отца, Вадима Шверубовича. Вообще, если меня спросят, кого я могу назвать в качестве идеального, совершенного образца честности, последовательности, порядочности, смелости, кого я могу назвать настоящим мужчиной, то это – отец. Вообще иметь такого отца, даже со временем его обретя, – это настоящее счастье.

Когда мы сблизились, то проводили с ним целые вечера вдвоем, и он мне рассказывал про свою жизнь. О ней он написал в своей замечательной книге «О людях, о театре и о себе». Это одна из самых лучших книг о людях Художественного театра и о нем самом.

Биографии отца хватило бы, наверное, на целый полк… Это и служба у Деникина добровольцем, это и «полуэмиграция» в Европе с Качаловской труппой, это и поездка в Америку на два года с Художественным театром. В тот момент отец остался за границей, поскольку не знал, что с ним сделают, как с бывшим деникинцем, когда он вернется, но через какое-то время он все же вернулся на родину. А в октябре 1941 года он ушел на фронт добровольцем с московским ополчением и попал в плен.
Четыре года он провел в плену, в разных лагерях, а потом было бегство из лагеря. Причем бегство не где-нибудь, а в Италии. Тогда немцы под натиском американцев отступали из Италии, и им надо было, чтобы кто-то чистил в Альпах снег, поэтому пленных отправили туда, и там-то отец и сбежал. После побега он стал командиром партизанского отряда в Италии. С того момента, как он ушел в ополчение и пропал, в Москве никто не знал, жив он или нет. И я помню, как меня спрашивали: «А где твой папа, мальчик?» – и я отвечал: «Мой отец погиб в плену». А оказалось, что на самом деле он выжил. Долго рассказывать, как, но Качалов узнал о том, что его сын в Италии, и написал, кажется, самому Сталину. И тогда был дан приказ найти Вадима и вернуть. Его нашли, вернули в Советский Союз, но отправили в лагерь в Карпаты. И он там стал умирать, потому что душевных сил, которые поддерживали, когда он сидел в лагере у врагов, уже не стало. Но его спасло то, что об этом снова чудом узнал Качалов…
Это был ноябрь 1945 года, отца привезли в Москву на Лубянку, бросили в одиночку, а потом, спустя несколько недель, вдруг открыли дверь и сказали: «Вы свободны». И вот он пошел по Москве, по Кузнецкому мосту, по проезду Художественного театра, где встретил одного мхатовского актера. Можете представить реакцию этого человека, ведь все Вадима давно «похоронили»! Отец пришел домой в Брюсов переулок, и дверь ему открыла мать Нина Николаевна Литовцева. (Надо сказать, что семья была отнюдь не сентиментальной. Отец не называл своего отца папой, а мать – мамой, он называл их Васей и Ниной. Когда я говорил ему «папа», он немножко кривился, потому что ему казалось, что это чересчур сентиментально, но у меня язык не поворачивался называть отца Вадимом. Повторяю, это был суровый дом).

Так вот, когда Нина Николаевна открыла дверь вернувшемуся из лагеря сыну, вместо того чтобы упасть в обморок или в сердцах что-то закричать, она сказала: «Так. Прячься. Надо подготовить Васю».

Василий Иванович в этот день был на радио. Вадим сидит в комнате. Качалов входит в дом, Нина Николаевна собирается его подготавливать, а он, снимая калоши, спокойно спрашивает: «А что, Вадим вернулся?» Таким тоном, как будто бы тот вернулся не из лагеря, а с Николиной горы.

Как выяснилось, о возвращении Вадима Качалову сообщил лифтер, и Василий Иванович, поднимаясь на три этажа, сумел все это пережить и устроить маленький спектакль. Нужно при этом сказать, что Василий Иванович не просто любил сына, для него было главным в жизни МХАТ и Вадим.

Возвращаясь к моему закулисному детству, я вспоминаю, что когда мы с мамой приехали из эвакуации, то маме меня некуда было девать, и с трех лет я очень часто бывал в театре. В мастерской МХАТа мне сшили настоящий военный мундир, а знакомый офицер подарил мне свои погоны. В репертуарной конторе МХАТа мне сделали удостоверение. Как-то мы с мамой идем по Кузнецкому мосту, и нас встречает патруль. Это был, наверное, уже конец войны. Патруль отдает мне честь и говорит: «Ваши документы!» Мама говорит: «Показывай документы». Я достал свою справочку из репертуарной конторы. Они посмотрели и сказали маме: «Знаете, все-таки погоны ребенку носить нельзя».



Мне в репертуарной конторе МХАТа поставили столик и стул, и я там сидел, что-то рисовал, шлялся по актерским уборным. Меня все знали, и я всех знал. Всех называл на «ты», ходил на спектакли.


Конечно, несколько раз я смотрел «Синюю птицу». Еще были «Двенадцать месяцев» в филиале МХАТа. Но в принципе детских спектаклей было раз-два и обчелся. Поэтому я ходил на взрослые спектакли. На более чем взрослые.

Например, один раз я пришел на «Воскресение» Толстого в постановке Немировича-Данченко. Меня посадили (тоже догадались!) в первый ряд, в самую середину, а в этом спектакле была знаменитая мизансцена «От автора», которую прежде играл Качалов, но по причине болезни его заменил Илья Яковлевич Судаков. Немирович придумал такую мизансцену: актер спускается в партер, становится в середине партера и произносит длинный монолог «От автора», рассказ о Катюше Масловой, которая идет на станцию, чтобы встретить Нехлюдова и т.д.
И вот Илья Яковлевич встал, опершись на суфлерскую будку, как раз напротив меня. А я, как мальчик вежливый, говорю: «Здравствуйте, Илья Яковлевич». Причем задним числом я понимаю, что дело не в моей воспитанности, а в том, что я выставиться хотел, показать, что я тут свой. Я до сих пор помню, что сразу почувствовал, что все-таки я сделал что-то не то. У Судакова на лице мгновенно промелькнуло: «Что делать?»
Можно было не заметить, но неизвестно, как ребенок повел бы себя дальше, поэтому Судаков, который был человеком умным и опытным, нашел прекрасный выход. Он мне ответил, слегка кивнув, так, чтобы другие не заметили. Я до сих пор не понимаю, как меня в антракте не выкинули взашей. Очевидно, он не пожаловался.

Еще одна история произошла со мной на «Двенадцати месяцах». Мама купила мне такую картонную книжку-игрушку «Двенадцать месяцев» с приложением текста пьесы Маршака, и я выучил ее наизусть, потому что много раз этот спектакль разыгрывал с этими картонными фигурками. Мне было лет шесть. И я опять же – думаю, для того чтобы выставиться, сидя в зрительном зале, – стал выкрикивать реплики раньше, чем их произносили актеры. Представляете? Как сейчас помню: «Лес недалеко, сбегать недолго», – должна была сказать мачеха, и только Анастасия Павловна Георгиевская открыла рот, как я выкрикнул: «Лес недалеко…» Вот тут меня все-таки вывели.

Короче говоря, я был, конечно, мхатовским ребенком, и я был не один такой. Несмотря на то, что МХАТ был режимной организацией, актерских детей пускали погулять во дворе театра, и мы там играли среди станков, к которым крепятся декорации.
Помню, шел 1953 год, и должны были снова открыть сельскохозяйственную выставку, где у входа планировали поставить огромную статую Сталина. Ее гипсовый макет делали в пятиэтажном производственном корпусе МХАТа. Пробили все потолки, сделали надстройку, чтобы это сооружение поместилось. И вот это гипсовое огромное сооружение стояло, а по двору были разбросаны его части: нос, погоны и т.д. А мы смотрели, как высоко в небо уходит этот колосс... А однажды утром мы пришли во двор, а там – ничего нет! За ночь вымели! Не представляю, как успели это огромное сооружение за ночь вывезти? Вот оно было вчера, а сейчас его нет. Это было сильное впечатление. Символическое событие.

А лето обычно я проводил в Пестово, там был дом отдыха МХАТа  и пионерский лагерь для мхатовских детей. Это была старая помещичья усадьба, когда-то принадлежавшая генералу Алексею Петровичу Ермолову. Его имение стояло на краю глубокого оврага, а когда рыли канал Москва-Волга, то все это гигантское пространство оказалось залито водой, и получился остров, так что это имение невозможной красоты стояло на острове. Мы там проводили в чудной компании много-много лет. Мы там бегали, играли в футбол. А один мальчик, у которого был костный туберкулез, ходил на костылях и сидел всегда в стороночке, читал книжки. Это был Володя Лакшин  (Владимир Лакшин – впоследствии видный филолог, литературовед. – «Т»). Он тоже был мхатовским ребенком. Отец у него был актер, а мать – певица. А пионервожатыми у нас были студенты первых выпусков Школы-студии МХАТ!

У меня долго хранилась фотография того времени, но потом куда-то пропала. Это фотография с закрытия пионерского лагеря. Причем руководитель мхатовского пионерского лагеря был не кто-нибудь, а Михаил Михайлович Яншин. На фотографии была трибуна, на которой стоит Яншин в пионерском галстуке и в пижаме. Дело в том, что тогда почему-то пижама считалась как бы летним костюмом. И многие люди на отдыхе ходили в пижамах. Помню, как в том же Пестово киноактер Николай Крючков ходил в расстегнутой на волосатой груди пижаме и с орденом Ленина на лацкане.
Один из прощальных костров в пионерском лагере мне запомнился тем, что там танцевала Ляля Черная. Просто она была тогда женой Яншина, и он, видно, ее туда пригласил. Я был в тот год совсем малышом лет пяти-шести. Вообще в этих летних лагерях была чудная компания мхатовских детей. С тех пор связи с ними растерялись, и я, к сожалению, почти ни о ком ничего не знаю…

Сперва обо мне говорили: «Этот будет актер! С таким-то дедушкой!» И я действительно собирался в актеры, но только класса до седьмого. Кстати, у нас школа тоже была особая. Она была в самом центре Москвы, там, где сейчас Федеральное собрание, на Большой Дмитровке, и в нашей школе училось очень много актерских детей. И Андрюшка Миронов, и Марк Розовский, и Василий Ливанов, и Людмила Петрушевская…Естественно, у нас был школьный театр, где я принимал участие. В «Горе от ума» играл Фамусова, в «Недоросле» – Скотинина. Поскольку я был довольно толстым мальчиком, мне доставались роли комических стариков. Потом я понял, что актерское дело – это не мое, но от театра уже деваться было некуда, ведь все детство было с этим связано. Вне театра я не мог представить себя. Когда я еще окончательно не выбрал свой дальнейший путь, то если меня спрашивали: «Куда, Леша, после школы пойдешь?» – я говорил: «Пойду, конечно, в актеры. Если не попаду, пойду в театроведы». Но в какой-то момент понял, что позориться глупо.  Надо заниматься своим делом, и поступил в ГИТИС на театроведческий. Мама ничего против этого не имела, а с отцом я это не обсуждал.

Помню еще, как в финале знаменитых «Трех сестер» мхатовский оркестр выходил в тот самый двор МХАТа. Я знал, что «Три сестры» кончаются без пятнадцати одиннадцать (тогда спектакли начинались в семь тридцать), и в это время выходил на балкон нашей маленькой комнатушки, чтобы послушать прощальный марш. Никакой записи, естественно, не было, а была живая музыка – в МХАТе был свой оркестр, музыканты выходили и шли по двору, а в зрительном зале слышали удаляющиеся звуки музыки покидающей город батареи.

Я всегда выходил послушать этот потрясающий марш. Для меня эта музыка осталась частью моей жизни, как и «Три сестры», этот великий спектакль, который я застал еще не разваленным, еще почти целиком в первом составе. Эти впечатления остаются навсегда и определяют всю дальнейшую жизнь, определяют театральные вкусы. Во всяком случае, мне повезло, потому что я видел мхатовских стариков.

Так получилось, что почему-то Качалова я на сцене не видел, хотя мог. Но видел Москвина в «Царе Федоре», видел Хмелева в «Дядюшкином сне», когда мне еще не было и пяти лет, поэтому мало, что об этом помню.  Но дело даже не в Хмелеве и Москвине, а в этом потрясающем поколении Второй студии, которое пришло в 1925 году в Художественный театр. Поколение Тарасовой, Еланской, Андровской, Степановой, Грибова – одно из самых сильных и прекрасных. Впечатление, которое забыть нельзя, – это «Горячее сердце» с гениальным Яншиным, гениальным Грибовым, потрясающей Фаиной Васильевной Шевченко. Боже мой, как можно забыть невероятно смешную сцену под деревом, где играли Шевченко, Станицын и Яншин! Или сцену на даче у Хлынова, где изумительно играл Грибов.
Когда Брехт приехал в Москву получать Международную Сталинскую премию, его повели в МХАТ на «Горячее сердце». Он пошел, хотя ему абсолютно не хотелось. Он знал, что МХАТ и система Станиславского – это то, что в ГДР насаждали, как картошку при Екатерине, и вообще это было чуждое ему искусство. Но когда он увидел Грибова, он просто ошалел! Он понял, что такое настоящий Художественный театр, что такое живой Станиславский!

Самого Станиславского я, естественно, не видел, поскольку он умер за год до того, как я родился, но Мария Петровна Лилина, его вдова, связала мне первую шапку и первые носки. Понятно, они не сохранились. Если бы знать!


Подписывайтесь на официальный канал «Театрала» в Telegram (@teatralmedia), чтобы не пропускать наши главные материалы. 


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Человек становится свободным, когда способен себя ограничить»

    В преддверии 99-го сезона, который открылся в Театре им. Вахтангова в пятницу, 6 сентября, художественный руководитель Римас ТУМИНАС объявил о предстоящих планах (подробнее см. материал «Театрала»). Однако его речь отличалась не только перечислением планов, но и злободневными рассуждениями, которые, возможно, разойдутся на цитаты. ...
  • «Звезда Театрала»-2019: шорт-лист объявлен!

    Первый этап голосования позади. За лето в каждой номинации Премии «Звезда Театрала» определились тройки лидеров и по традиции объявляется шорт-лист.   У читателей есть время до конца осени, чтобы зайти на страницу Премии и решить, чьи актерские и режиссерские работы в прошлом сезоне были лучшими. ...
  • Сергей Женовач: «Будем развивать собственную труппу»

    В понедельник, 2 сентября, премьерным спектаклем Сергея Женовача «Бег» в Московском Художественном театре открылся 122-й сезон. Накануне днем состоялся традиционный сбор труппы, на котором художественный руководитель рассказал о творческих планах, а после ответил на вопросы журналистов. ...
  • «Я хотел закрыть театр на три дня»

    Вечером, 6 сентября, Театр им. Вахтангова открывает 99-й сезон премьерой спектакля Юрия Бутусова «Пер Гюнт», для которого, по словам Римаса Туминаса, нужно будет сделать другую афишу. Сейчас там изображен молодой человек с заклеенным ртом и глазами. ...
Читайте также


Читайте также

  • Александр Ширвиндт: «Голосовать не будем…»

    В преддверии встречи с Александром Ширвиндтом редакция предложила читателям адресовать артисту свои вопросы. Наиболее интересные из них прозвучали во время интервью, полную версию которого можно будет прочитать в октябрьском номере «Театрала». ...
  • Раиса Этуш: «Очень скучаю по театру»

    Дочь народного артиста СССР Владимира Этуша нечасто бывает в Москве. Однако нынешний ее визит связан с тем, что 9 сентября исполняется пол года со дня смерти Владимира Абрамовича и в этот день на Новодевичьем кладбище будут открывать ему памятник. ...
  • «Тебя любят артисты и верят каждому твоему слову»

    В субботу, 7 сентября, свой 50-летний юбилей отмечает Кирилл Серебренников – режиссер, который, безусловно, стал родоначальником целого направления в современном театре. По случаю юбилея председатель СТД Александр Калягин направил ему поздравления. ...
  • «Человек становится свободным, когда способен себя ограничить»

    В преддверии 99-го сезона, который открылся в Театре им. Вахтангова в пятницу, 6 сентября, художественный руководитель Римас ТУМИНАС объявил о предстоящих планах (подробнее см. материал «Театрала»). Однако его речь отличалась не только перечислением планов, но и злободневными рассуждениями, которые, возможно, разойдутся на цитаты. ...
Читайте также