Елена Санаева: «Родителям я давала шороху»

 
Перед спектаклем «Подслушанное, подсмотренное, незаписанное» за кулисами «Школы современной пьесы» звенели детские голоса. Двое сыновей актрисы Екатерины Директоренко играли с дочкой Светланы Кузяниной, пока обе мамы готовились к выходу на сцену.
 
– На самом деле вот у кого надо спрашивать про детей закулисья! – сказала героиня нашей рубрики Елена Санаева, но все же поделилась своими детскими впечатлениями о МХАТе и Театре киноактера, где работал ее отец, народный артист СССР Всеволод Санаев. – Я не могу сказать, что я дитя закулисья, но когда мой папочка служил во МХАТе, то, конечно, меня брали на «Синюю птицу». Впечатление было неизгладимое! Все актеры играли несравненно, и сам спектакль был совершенно чудесный. Не так давно я водила внучку на «Синюю птицу», но сейчас, как говорится, «и труба пониже и дым пожиже».

Через какое-то время папа ушел из МХАТа, потом вернулся туда, и я была на спектакле по ужасной пьесе Софронова, где он играл вместе с Аллой Константиновной Тарасовой. Мы, кстати, жили с ней в одном доме, только она жила в четырехкомнатной квартире, а мы – в коммунальной, с соседями.

И как раз в то время папа сказал Алле Константиновне, что он решил уйти из МХАТа. Она удивилась: «Севочка, почему? К вам ведь все так хорошо относятся!» А он ответил: «Алла Константиновна, я все понимаю. Но дело в том, что ролей, ради которых я мог бы смиряться и продолжать жить в коммунальной квартире, я не вижу, а у меня дочь и не очень здоровая жена. Я должен строить кооперативную квартиру». Ведь сниматься в кино папа мог только во время отпуска (в разгар сезона из МХАТа артистов на съемки не отпускали). И Тарасова сказала: «Наверное, вы правы, Севочка. Потому что пока они живы, они вам играть не дадут». Она имела в виду чудесных мхатовских актеров – Яншина, Ливанова, Белокурова, Грибова и многих других.

И я считаю, что это было его спасение.

В 47 лет папа ушел из МХАТа окончательно, и посыпались роли в кино, и удалось построить кооператив. Но поскольку он театральный актер, мхатовец, то стал играть в Театре киноактера. И там были очень хорошие спектакли. Эраст Павлович Гарин ставил «Мандат», шел спектакль «Иван Васильевич меняет профессию»…


Я папу всегда очень любила и скучала, когда его не было дома. Помню, мне было лет шесть, мы жили на «Кировской», в Банковском переулке. И вот представьте себе, я пешком из нашего переулка по улице Кирова пошла, прошла мимо площади Дзержинского, там я села на автобус и доехала до улицы Герцена. У меня очень хорошая зрительная память, и я переулочками вышла к Театру киноактера. По счастью, папа стоял на ступеньках театра и с кем-то разговаривал, и я радостно к нему бросилась: «Папа!» Он удивился и говорит: «Лёленька, а где мама?» – «Мама дома. Я соскучилась, и сама к тебе пришла!» Он схватился за сердце: «Как сама?!» Крепко взял меня за руку и побежал звонить маме: «Лида, не пугайся, Лёля здесь, со мной, в театре!» Так что я, конечно, давала родителям шороху…

В Театре киноактера в очень хорошей пьесе Островского «Бедность не порок» папа играл богатого купца Гордея Торцова, Николай Крючков играл его бедного брата, Славочка Тихонов играл приказчика, а молодая Катя Савинова играла пожилую няньку. Этот спектакль запомнился мне тем, что папа взял меня с собой в театр. Тогда мне было уже, наверное, лет десять, и я ничего умнее не придумала, как надеть в гримерке Катины туфли на модной тогда подошве, которая называлась «микропорка», и поперлась в них за сцену. В антракте папа вышел, схватил меня за руку и начал меня трясти и говорить: «Ни-ко-гда больше, чтоб ты за сцену носа не показывала!» Это я запомнила на всю жизнь и «носа не показывала».

Кстати, актрисой я стать не мечтала. Но как-то я встретила девочку из параллельного класса, дочь известных певцов из Музыкального театра им. Станиславского и Немировича-Данченко Сергея Ценина и Тамары Янко, и она меня спросила, куда я поступила после школы. Я сказала, что готовлюсь, хожу в библиотеку и на следующий год буду поступать на театроведческий или киноведческий. И вдруг она говорит: «А у нас зимой на курсе будет добор, приходи!» И я подумала: «Что же я, дура, даже и не попробовала на актерский? Пойду, попробую». Выучила стихи Пушкина, выучила прозу из «Войны и мира» – «Небо Аустерлица», когда Андрея Болконского ранили («Как же я раньше не видел этого огромного неба…») А басни я терпеть не могла! И вот, как есть, я пошла поступать на этот добор.

Пред вторым туром мастер мне предложил поменять стихи. Видимо, неважно я Пушкина читала. И тут уж я призналась папе, что решила попробовать пойти в «Щепку», и рассказала, что надо найти стихи для поступления.

Папа был, конечно, в шоке, что я так вдруг среди зимы поступаю. Сам ничего посоветовать мне не смог, но позвонил профессору ГИТИСа Раевскому, который тоже жил в нашем доме. Папин текст был прекрасный: «Лопата моя поступает в театральный, а я не знаю, что ей посоветовать!»

Раевский позвал нас к себе, мы пришли, а я такая зажатая, что стесняюсь прочитать ему то, что выучила. Он, наверное, был в полном недоумении, что за странная такая девица. Он сказал, давай-ка почитай Твардовского «Перепляс», это замечательные стихи, а басню, хоть ты не любишь, но читай «Любопытного» («Слона-то я и не приметил»).

Я это всё прочитала на прослушивании, а меня вдруг попросили: «Спойте что-нибудь русское». От неожиданности я грянула: «Из-за острова на стрежень». И меня взяли, но кандидатом. Когда я перешла на второй курс, и меня должны были перевести в студентки, вдруг наше Щепкинское училище решили слить с ГИТИСом! МХАТ отбился, Щукинцы отбились, а мы не сразу. Так что, только в конце второго курса я стала полноправной студенткой ГИТИСа.  

Когда мы закончили учебу, то с моим партнером показывались в два театра. На «Малую Бронную», но там смотрел нас завтруппой Лямпе, и сразу было понятно, что все это несерьезно. А потом в Театр Маяковского, где тогда уже был совсем больной Охлопков. Я сразу считала, что туда бессмысленно идти показываться, но партнер меня уговорил.

Мы поднялись в какое-то огромное помещение на чердаке с высоченными потолками, народу набилось человек тридцать, и вдруг входит человек в пенсне, которого я прекрасно знаю, это опять-таки завтруппой театра по фамилии Морской, который тоже жил в нашем кооперативном доме. Я сразу сказала: «Пошли отсюда, завтруппой все равно ничего не решает». Но мы все-таки сыграли отрывок из «Укрощения строптивой». Мой партнер, между прочим, был здоровенный парень (до Щепкинского он закончил институт физкультуры). И вот он ведет мою героиню под руку: «Поверь мне, котик, я чудесный муж…» А я вдруг почему-то зажалась, стала упиратья. И хотя весила всего 56 килограмм, этот спортсмен так и не смог сдвинуть меня с места, шпага его воткнулась в дощатый пол… Кое-как мы доиграли этот отрывок, а когда вышли на улицу Герцена, то до самого метро шли и хохотали, просто до колик, потому что это было, в самом деле, очень забавно, как этот мускулистый дядька такую пигалицу не может сдвинуть с места.

А вскоре меня пригласили сниматься в кино, и я уехала в экспедицию в Прибалтику, и так потихоньку началась моя киношная жизнь.

С папой у нас как-то не было принято обсуждать нашу работу. Когда он играл какую-то роль, спросишь его: «Папочка, ну как?» – «Ничего, Лёль, нормально». И про мои работы тоже всегда говорил: «Нормально». Никаких советов не давал.


Только однажды, когда меня утвердили на главную роль по рассказу Чехова «Бабы» (фильм назывался «Главный свидетель») и роль у меня была не просто драматическая, а трагедийная, папа согласился сниматься в этой картине в небольшой роли, чтобы, может быть, как-то деликатно мне что-то подсказать. И там была большая сцена суда. Невинную героиню судят за то, что она отравила мужа из-за любовника. А ее любовник как раз и оказался тем самым главным свидетелем, который ее обвиняет. Любимый человек ее не просто разлюбил, а предал. И ее отправляют на каторгу. Это чудовищная история! А папа участвовал в этой сцене суда и пару раз ко мне подходил. У него было две рекомендации. Один раз он сказал: «Лёля, мало», – а второй раз: «Лёля, много». Вот и всё. Я сразу поняла, что он хочет сказать, потому что эта сцена строилась на крупных планах, а это надо учитывать. Тут важно и доиграть, и не переиграть.

Не так давно я пришла в театр, и уже восьмой сезон работаю в «Школе современной пьесы». Пришла я на один спектакль, а сейчас у меня их уже семь, а, возможно, будет и восьмой. Всё это мне безумно нравится. Разве что лишь я теперь сама себе могу сказать: «Лёля, мало» или «Лёля, много».


Подписывайтесь на официальный канал «Театрала» в Telegram (@teatralmedia), чтобы не пропускать наши главные материалы.

  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Родион Нахапетов: «Снимая фильм, создаешь целый мир»

    В понедельник, 21 января, актеру и режиссеру Родиону Нахапетову исполняется 75 лет. Сейчас он живет в США, но время от времени бывает в России. В один из прошлых приездов в Москву наш корреспондент побеседовал с артистом о жизни и творчестве. ...
  • Александр Калягин: «Театрал» всем помогает!

    Журнал «Театрал»  отмечает свой 15-й день рождения. И с радостью поздравляю всех талантливых и отважных людей, которые столько лет издают этот замечательный журнал.   15 лет назад в первом номере журнала я написал: «Очень надеюсь, что новое театральное издание будет интересно всем, кто работает в театре, и всем, кому театр небезразличен – нашим зрителям, настоящим и потенциальным. ...
  • Римас Туминас: «Однажды мама меня спасла»

    20 января художественному руководителю Театра им. Вахтангова Римасу Туминсу исполняется 67 лет. В интервью и в своей биографической книге Римас Владимирович не раз говорил, что с годами отчетливо понял: первой скрипкой в оркестре жизни для него всегда была его мама. ...
  • Александр Калягин: «Вы очень красивый человек!»

    Многоуважаемый, дорогой, любимый Василий Семенович! Я счастлив поздравить Вас с юбилеем! Я не знаю, какие подобрать слова, чтобы в полной мере выразить свое почтение, восхищение, любовь и другие добрые чувства, которые я к Вам испытываю. ...
Читайте также