Валерий Гаркалин

«Теперь знаю, что одинок»

 
Валерия Гаркалина часто приглашают играть в комедиях – достаточно вспомнить меньшовскую картину «Ширли-мырли» или спектакль Театра сатиры «Укрощение строптивой». Но, не гнушаясь характерных ролей, Гаркалин вместе с тем и ответственный педагог, радующийся победам учеников. И артист, работающий в самом сложном театральном жанре – чтецком. Ему подвластна сложная драматургия вроде абсурдиста Славомира Мрожека и даже образ Моцарта. О трагических потерях и человеческом счастье, о преподавании и поэзии Ахмадулиной Валерий Гаркалин рассказал «Театралу».
– Валерий, в спектакле вы играете Андрея, человека, обреченного на смерть. Вы столько пережили в последнее время, а актеры – народ суеверный…

– Я вообще-то человек несуеверный, хоть принадлежу к категории актеров, для которых иногда тема жизни становится темой спектакля, а тема спектакля плавно перетекает в человеческую жизнь.

– В связи с этой ролью невольно вспомнила о том, что не так давно вы пережили клиническую смерть. Как человек, который был по ту сторону жизни, скажите – там что-то есть?

– Я не могу об этом судить, потому что был там всего полторы-две минуты. Конечно, этого достаточно, чтобы познакомиться с условиями загробной жизни. Помню, я погружался в какой-то океан любви и очень хорошего ощущения беспредельного счастья. Такого счастья я не испытывал раньше. Это чувство если и встречается на земле, то только когда кого-то любишь. В какую-то секунду, в момент какой-то. Но чтобы такой океан! Я это назвал «великой вселенской любовью». Вот так может любить какое-то неземное существо нас грешных. Может, это и есть Божья любовь, которая проповедуется в любой религии.

– В одном из интервью вы сказали, что после всего пережитого решили уделять преподавательской работе больше времени. А почему вы вообще решили стать преподавателем?

– Я решил заняться преподавательской работой потому, что самое интересное в человеческой жизни это сама жизнь. А точнее сказать, индивидуальность человеческого существа. Ведь искусство исследует жизнь человеческого духа, как учил нас наш великий Станиславский. А каждый человек – носитель неповторимого человеческого духа. И всегда интересно наблюдать, как формируется, воспитывается каждая индивидуальность. Работа с учениками всегда волнующее событие. Даже если ты этим занимаешься всю свою сознательную жизнь, все равно каждые четыре года все начинается как бы вновь. И при этом каждый раз удивляешься и потрясаешься тому, насколько каждый из тех, кто приходит учиться актерскому мастерству, неповторим. А на неповторимости каждого из нас и строится вся система художественного воспитания.

– Наверное, не только вы воспитываете студентов, но и они вам многое дают.

– Это очень широко распространенное убеждение, что в момент преподавания человек, дающий знания, сам находится в состоянии ученичества. На мой взгляд, это, конечно, отчасти так и есть. Потому что дело ведь не в знаниях, как таковых, а дело в любви к знаниям. К процессу познавания. Вот что важно в самой жизни человеческой. И когда ты познаешь студента с точки зрения художественного воспитания, ты ведь познаешь и самого себя.

– Как любой преподаватель, вы вкладываете в студентов что-то свое, новое. Как считаете, может ли что-то измениться в театре, когда туда придут ваши воспитанники?

– Ну конечно, традиции школы должны видоизменяться. То, что когда-то было истинным и неповторимым для своего времени, когда эта система создавалась, не должно костенеть, превращаться в догму. Школа тем и хороша, что она отображает саму человеческую жизнь. А жизнь без движения, без изменения невозможна. Признак самой жизни – движение.

– В чем вы сейчас видите смысл жизни?

– В поисках смысла мы находимся всю свою человеческую жизнь. Это является основным вопросом бытия, и, в конце концов, мы так и не находим ответа. И на разных этапах жизни мы по-разному отвечаем на него. Сейчас я уже перехожу в иной этап своего бытия. Нет прыти, нет уже этого легкомысленного отношения к жизни с точки зрения того, что она не конечна. Что смерти нет, что все будет хорошо, и я буду жить долго и счастливо – уже этого поверхностного и примитивного отношения к жизни нет. Наоборот. Все больше и больше задумываешься о конечности жизни, о ее трагичности в связи с этим. Вы знаете, что недавно ушла из жизни моя жена, и я уже как никто знаю, что жизнь конечна и счастье вместе с ней тоже. И поэтому, когда задаешься вопросом о смысле жизни, то, конечно же, этот смысл не в том, чтобы жить без любимого человека. Без него ты теряешь всякий смысл этой жизни. Все пройдут через это. И по поводу того, что время лечит, все прекрасно знают, что это ерунда. Наоборот. Со временем чувство утраты обостряется все больше. Чем больше с того трагического февраля Катя отдаляется от меня, тем сильнее я понимаю, как дорога и бесценна была ее жизнь для меня.

– Валерий, а у вас нет такого чувства, что ваша супруга и сейчас незримо присутствует рядом с вами?

– Безусловно. С Катей я никогда не знал, что такое одиночество. Я мог испытать какие-то минуты отчаяния, но я всегда знал, что не одинок. Теперь всегда знаю, что я одинок. У Мрожека в одной из пьес, где я играю, герой говорит: «Покончить с собой можно за пять минут до собственной смерти, эта мысль утешает». А какая мысль меня утешает? Понимаете, Катя взяла такую манеру, не знаю почему – связано ли это с ее загробной жизнью, или, может быть, это продукт моего скорбящего мозга – но несколько раз она со мной разговаривала по телефону. Это происходит во снах. Я слышу звонок старого домашнего телефона, снимаю трубку, а там Катин голос. И она мне говорит о том, что Никочка, наша дочь, себя неважно чувствует, предупреждает меня о чем-то или говорит, что я что-то должен сделать, куда-то поехать.

– В этой ситуации вашим утешением стала дочь Ника.

– Да, конечно. Это Катино наследство, я ее так и называю. Она замужем и, по-моему, счастлива. Ее муж, Павел Акимкин, замечательный актер, артист театра SounDrama. Я наблюдаю за ними и вижу их влюбленные глаза, все, что между ними проистекает, не то, что говорится, а что происходит. Не важно, что говорят люди друг другу, а важно, как они по отношению друг к другу поступают. Вот из этих поступков можно сделать смелые выводы. Мне кажется, что если бы их увидела Катя, то она, наверное, сказала бы: «Я вами очень довольна».

– Слышала, что вы в последнее время не хотите сниматься в кино.

– Это не так. Я готов работать и рассмотреть любое предложение. Просто не предлагают сценария такого уровня, как «Белые одежды» или «Ширли-мырли».

– В этом фильме вы просто потрясающий: озорной и даже немного хулиганистый. А между тем в обычной жизни оказались очень серьезным человеком. Неужели у вас с Кроликовым нет ничего общего?

– Да, эта роль потребовала определенных изменений. Вы знаете, кинокомедия и комедия театральная – совсем разные вещи. Разный уровень. Кино – зрелище более массовое. И хоть чувство юмора – это великая вещь, но оно у каждого свое. Кому-то смешно то, над чем другой смеяться не будет. А поскольку зал заполняется совершенно разными людьми, задача комедиографов объединить их в одном чувстве юмора. Чтобы зал смеялся над одним и тем же и одновременно. Я раньше никогда не задумывался над этим процессом, а когда мы начали с Меньшовым сочинять картину, то задумались над этим явлением. Например, феномен Гайдая в том и заключался, что его комедии смотрели и смотрят до сих пор все слои населения. Он удобен и демократичен во всех отношениях. Так и «Ширли-мырли». Смотреть этот фильм одинаково смешно и молодому человеку и взрослому. Именно эта картина может объединить людей. Вот такая сила кинокомедии. Мне кажется, все самое лучшее – комедии и трагедии – делается серьезно. Никто не шутит, когда ставит комедию, и, ставя трагедию, никто особенно не драматизирует. По любому из жанров люди работают с самыми серьезными намерениями. Мы, артисты, стремимся к осмыслению человеческой жизни и этого мира. Нам интересно это делать через работу над ролью. А это возможно только в хорошем литературном материале.

– Ну, хорошим материалом вы не обделены. Сыграли даже Гамлета – мечту всех мужчин-актеров. К чему будете теперь стремиться?

– Не играть больше Гамлета!.. (Смеется). Это довольно серьезная работа. Тем более что я работал вместе с Димой Крымовым, а рядом были Николай Волков, Ольга Яковлева – артисты ушедшего театра Эфроса.

– Не возникла мысль самому поставить Шекспира?

– Вы знаете, на это нужно найти очень много прав. Я имею в виду право во времени и пространстве. Так как я пережил два инфаркта, врачи запрещают мне много работать. И я еще не нашел ту лазейку, в которой действительно удобно устроюсь и смогу соответствовать этому вечному автору. Шекспир требует несуетливого отношения, серьезного и трепетного. Он отомстит, если какое-то пренебрежение себе позволить. Вот мы когда уже освоили Гамлета и начали прогоны, сидели как-то с Димой и философствовали по поводу этой пьесы, которая не оставляла нас ни на секунду, естественно. И он мне сказал: «Ты знаешь, это поразительно, но сколько бы мы ни говорили об этой вещи, сколько бы ни ставили – она вечная. Она без конца, так и не исчерпает себя. Похоже, что это Библия». Это действительно, как Библия, сколько раз ты ее ни читаешь, эту вечную книгу, столько раз ты находишь такие оттенки и нюансы бытия, переосмысление его, что просто диву даешься

– Вы один из немногих современных артистов, решившихся на чтецкую программу. Сложный жанр, зритель идет с трудом…

– Да, мы с Олей Прокофьевой готовим очень хорошую драматическую программу по стихам Беллы Ахмадулиной и по рассказам Тэффи и Аверченко. Но я вам должен сказать, что это не было продуманным и серьезным актом. Мне казалось, что я не обладаю таким талантом – оставаться наедине с залом и погружаться в поэтический мир или прозаический того или иного классического произведения. Это надо делать очень хорошо или не делать совсем. Но Оля Прокофьева, с ее пытливостью и энтузиазмом, убедила меня в том, что это один из способов самовыражения. И действительно – приходит время, я имею в виду возраст, и ты становишься склонным к уединению. Возможно, вот в это время наступает пора чтецких вечеров. Так бы я объяснил свое желание выйти один на один с публикой. Вы, наверное догадываетесь, сейчас в связи со всеобщей компьютеризацией мало кто читает отечественную классику запоем, как это делало наше поколение. И, чтобы популяризировать классическую литературу, Московская филармония устраивает чтецкие программы для школьников и молодежи. А поскольку просветительская деятельность – составляющая актерской профессии, мы, конечно, должны стремится еще и к этому.

– Можно ли сказать, что ваше актерское счастье состоялось?

– Мне трудно судить о состоявшемся или несостоявшемся. Конечно, моя профессия состоялась. Я одарен был ею во всей полноте: работал с блистательными актерами, трудился над блестящими авторами всех времен и всех народов, говорил такую прекрасную литературу. Я сделал себе имя, меня знает и любит зритель. И теперь своими работами я должен поддерживать этот интерес.


  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Елена Санаева: «Родителям я давала шороху»

    Перед спектаклем «Подслушанное, подсмотренное, незаписанное» за кулисами «Школы современной пьесы» звенели детские голоса. Двое сыновей актрисы Екатерины Директоренко играли с дочкой Светланы Кузяниной, пока обе мамы готовились к выходу на сцену. ...
  • Алексей Франдетти: «Хочу создавать другую реальность»

    Кажется, совсем недавно в Большом театре состоялась премьера «Кандид», а режиссер Алексей Франдетти уже с головой окунулся в новый проект: в Театре наций начались репетиции «Стиляг». В его жизни всё по графику: планы расписаны на два года вперед. ...
  • Римас Туминас: «Никогда не считай себя первым»

    Вечером в пятницу труппа Театра Вахтангова вернулась из Милана, где в рамках проекта «Русские сезоны» представила спектакль «Евгений Онегин». Постановку сыграли дважды (28 и 29 ноября) на сцене театра «Пикколо ди Милано» Джорджо Стрелера. ...
  • Постпенсионный взгляд на предпенсионную реформу

    Поэт когда-то воскликнул: «Времена не выбирают, в них живут и умирают!» Умирать стали очень дисциплинированно, с жизнью сложнее.   Ряды редеют. Что сделаешь – возраст. Прежде вечная проблема бренного людишкинского существования скрашивалась песенной бодростью типа «пока я ходить умею» или «возьмемся за руки друзья». ...
Читайте также