Игорь Костолевский: «Я сам себе современник…»

10 сентября день рождения артиста

 
Эту историю в Театре Маяковского давно рассказывают, как анекдот. В школьные годы Игорь Костолевский встречался с девушкой, но однажды их настигла гроза, и молодые люди купили билеты на спектакль «Иркутская история». А в антракте администратор попросил их покинуть театр за недостойное поведение, поскольку весь первый акт парень с девушкой перешептывались и обнимались. Выходя из зала, юный Костолевский глянул в сторону сцены и сказал: «Какое г… этот ваш театр». В тот момент он и представить себе не мог, что станет актером и с этой сценой будет связана вся его творческая жизнь.
 
Мы поговорили о том, как все начиналось и почему он не покинул эту сцену даже в те времена, когда Гончаров держал его «про запас», обделяя крупными ролями…
 
– Игорь Матвеевич, вы не раз говорили, что играете не персонажа, а судьбу. Но идут годы: вы слышите отголоски сыгранных судеб?
– Конечно, это ведь неизбежный процесс. Например, я часто ловлю себя на том, что в повседневной жизни произношу фразы из Гоголя или Достоевского. Я не скажу, что сыгранные персонажи кардинально меняют мою жизнь, но то, что оставляют след, это совершенно точно.

Иногда мне говорят: «Прочитай пьесу, попроси у режиссера такую-то роль». Но у меня так никогда не получится, поскольку роль не приходит сама по себе – она дается жизнью в определенный момент: например, на каком-то переломе или после серьезного события. И твоя судьба неизбежно переплетается с судьбой персонажа, важно только найти, что связывает тебя с ним, с его болью…

– Вы не анализировали, почему, например, пришел к вам Плюшкин? Ведь между артистом Костолевским и этим опустившимся человеком нет ничего общего…
– Не ищите логических объяснений. Если бы я мог рассчитать, как рождается та или иная роль, то сыграл бы уже десятки других персонажей – направлял бы свою сценическую судьбу. А я смотрю на театр абсолютно мистически, хотя и служу в нем сорок лет. Здесь слишком много загадок, поэтому самый верный вариант: принимать роль как данность и искать общие болевые точки – смычки с собственной жизнью.

Что связывает меня с Плюшкиным? Его все играли прорехой на теле человечества. А где личный момент? Мне стало интересно его найти. И мы с Сергеем Арцибашевым обратили внимание на то, что когда-то Плюшкин потерял жену и двоих детей. Он остался один – такой несчастный, абсолютно трагический бомж. Вы правы: с бомжами я никогда не сталкивался, но представить, что это такое – могу. И, как ни странно, общую боль – этакую тоску по былым временам – я нашел.

– А когда вы в спектакле Гончарова «Беседа с Сократом» в крошечном эпизоде катали фурку, вы тоже искали боль у своего персонажа?
– Нет-нет, там у меня была другая боль – почему Андрей Александрович не отпускает меня на съемки и при этом других ролей не дает? Впрочем, подобные несовпадения у нас происходили достаточно часто. Но я не жалею, что фурку катал, как и обо всем остальном, что было в стенах Театра Маяковского. Если отнимешь одно, то не произойдет другого.

– У вас есть тоска по тому Театру Маяковского, в который вы пришли после окончания ГИТИСа?
– Конечно, ведь рядом были потрясающие люди, на которых я смотрел, как на богов. И уклад жизни был совершенно другой. Например, если через весь коридор ты здоровался с приятелем, то тебя тут же одергивали: «Молодой человек, тише!»
Я десять лет проходил в массовке, мне предлагали работу в других театрах, но я ждал, что наступит момент и мне дадут заметную роль (уходить отсюда никуда не хотел: Гончаров мой педагог и я чувствовал, что у меня есть некая обязанность). Наконец, такой момент наступил. Был спектакль «Дикарка», где роль Ашметьева играл Леша Менглет (сын Майи Менглет и Леонида Сатановского. – «Т»). Но внезапно он уехал за границу, и Гончаров, не найдя другого варианта, ввел в спектакль меня. Он немного колебался, поскольку роль была абсолютно возрастной, характерной и мое участие было скорее вынужденным.

Впрочем, играл я с большим удовольствием и так случилось, что на спектакль пришли Тенин и Сухаревская, а потом заглянули ко мне в гримерную – сказать, что это безусловный успех. Но я в ответ пожаловался на свою нелегкую судьбу («еле-еле дождался роль»), на что Борис Михайлович ответил: «Ну что ты переживаешь. Не играешь в молодости – будешь играть с возрастом». И он был прав: позже мне дали разведчика в «Тегеране 43», пришел Плюшкин, Александр I, скоро я сыграю Степана Трофимовича Верховенского в «Бесах» у Хотиненко… И вроде бы пора уже привыкнуть к своему возрасту, но я до сих пор дергаюсь, когда меня называют Игорем Матвеевичем. И понимаю теперь, почему когда-то Александр Сергеевич Лазарев просил, чтобы я называл его только по имени… Возраст для актера – болезненная вещь.

Вот вы говорите, что артисты Театра Маяковского тех лет – абсолютные небожители. Однажды Бабанова написала про вас в своем дневнике: «Увидела в коридоре молодого человека с удивительно интеллигентным и красивым лицом». Как вы отреагировали, когда узнали об этой фразе?
– Я был искренне удивлен, хотя узнал о фразе сравнительно недавно, когда за спиной уже была целая творческая жизнь. Это, конечно, приятно. Но дело в том, что я долгие годы боролся с тем, что все признавали мою внешность, а «богатый внутренний мир» оставался недооцененным. Меня это очень задевало. Я думал: ну посмотрите же, как я полон страданиями и горестями всего человечества! Потом прошли годы – наступило соответствие внешнего и внутреннего. И ситуация сравнялась.

– Я хочу вернуться к вашей работе в массовке. Афоризмом стала гневная фраза Андрея Гончарова: «Костолевский, не стойте покойником!»
– Да, да, он кричал: «Не стойте покойником, делайте жесты!»

– А были бессонные ночи, когда вы хотели ему доказать, что способны на большее?
– Вы знаете, много лет своей жизни я провел в ванной в мысленных диалогах с ним. Правда, об этом он и не догадывался.

От гончаровского крика у меня был большой зажим, и долгие годы отсутствовала радость выхода на сцену: театр я воспринимал, как сложную работу. Но отдушину нашел для себя в том, что брал киноролики и выступал перед зрителями – зарабатывал. Это был такой тренаж, способ раскрепощения, ведь еще на студенческом курсе Андрей Александрович усомнился в моих способностях и поставил три с минусом по мастерству актера. И меня уже хотели выгонять. Правда, он сам же потом меня спас, сказав, что Костолевский – характерный артист. И мне в ГИТИСе стали давать роли каких-то алкоголиков, тунеядцев, предателей…

Гончаров особо не занимался мной и в театре я бегал в массовках до тех пор, пока Борис Морозов – ни поставил у нас спектакль «Смотрите, кто пришел», где мне дали центральную роль Кинга.


Я знаю, что Гончаров отговаривал его от такого решения. Правда, после премьеры передо мной извинился. Это вообще небывалый случай в его жизни! Он сказал, что виноват передо мною и на самом деле боялся, что работа не сложится и это нанесет мне травму. Я ответил: «Андрей Александрович, вы мой учитель и вам, конечно виднее». Но потом он еще сказал: «Я в двух людях ошибся: в вас и в Вале Якуниной». Эта актриса играла в МХТ и в Лондон потом уехала.

На «Звезду пленительного счастья» он ведь вас не отпускал?
– Да, сначала не отпускал, а потом посмотрел работу и сказал: «Не ожидал».

Получается, что с грозным, деспотичным Гончаровым можно было спорить?
– Трудно, он все-таки был диктатор, хотя подобные неожиданности производили на него впечатление. Он реагировал на них достаточно заметно. Например, когда меня выгоняли из ГИТИСа, мы с моим педагогом по сценречи сделали отрывок Альберто Моравиа и показали ему – и он этого абсолютно не ожидал. Потом я читал ему «Облако в штанах» и показывал сценку из «Подростка» Достоевского. И он оставил меня на курсе.

Если он видел, что ты настоящий, живой, то забывал обо всем и смеялся, как ребенок. Он кричал не потому, что хотел оскорбить-обидеть – он тем самым себя заводил. Кроме того, как одареннейший человек, Гончаров понимал, куда ведет и чего хочет. Он существовал на таком градусе, что хотел, чтобы ты тоже поднялся на этот градус. Он был действительно рыцарем театра, кроме театра, ничего другого у него не было, он этим жил.

Правда, что он не кричал только на Гундареву?
– Да, было два человека, на которых он никогда не кричал – это Гундарева и Джигарханян, потому что они абсолютно соответствовали его представлению об артистах.

Обо мне он говорил, что я его ученик, только когда у меня что-то получалось. В остальных случаях он и фамилию мою путал. Кем я только ни был! И Осмоловским, и Костомаловским, и Костальским…


– Но он признал вас позже, когда вы выросли, как актер?
– Вырос я благодаря кино. У него я особенно ничего и не сыграл. Было буквально пара серьезных спектаклей. И потом, когда у меня не было работы, я уехал за границу – об этом долгое время гудела пресса.

– И за границей вам снова пришлось работать на сопротивление…
– Репетировал на английском, играл на французском и норвежском греческую трагедию. И ничего. Я выжил благодаря школе Гончарова, который приучил нас относиться к себе без сантиментов, не жалеть себя. Там со мной никто не возился. Но режиссеры, с которыми я работал, мне тоже очень много дали. Понимаете, когда я вытаскиваю себя из уютной жизни и бросаю в некомфортную ситуацию – тогда я остаюсь в выигрыше. Для меня очень важно все время двигаться. Пусть даже в ущерб популярности, но только не стоять на месте…

– А что вам помогает двигаться? Иными словами, чувствуете ли вы: мол, засиделся – пора что-то менять?
– Помогают сомнения в себе. Этому я научился, разумеется, у Гончарова. При нем нельзя было выйти на сцену и сыграть «вообще». Ты должен был знать, зачем ты вышел и что делаешь в ту или иную минуту. Требовалась максимальная концентрация.
Причем так работали все артисты, которые по юности казались мне небожителями. Например, я помню, как бесподобно Евгений Павлович Леонов играл на сцене Театра Маяковского. Но однажды мы нос к носу столкнулись в коридоре, он отвел меня в какую-то каморку и спросил: «Скажи мне, что я на сцене делаю не так?» Он страшно мучился этим вопросом.

– Значит, он и в вас чувствовал большого артиста?
– Боже упаси! Он даже имени моего не знал. Да и кто я такой для него – всего лишь парень из массовки, каких много. И с тем же успехом свой вопрос он задал бы любому другому. Но главное то, что Евгений Павлович, как и многие другие артисты Театра Маяковского, пребывал в сомнении. А позже я невольно перенял эту черту и стал терзать тех, кто рядом – как я сыграл, что так, что не так… Но сейчас стараюсь этого не делать, поскольку понял однажды, что своими расспросами проявляю эгоизм. Лучше вести беседы наедине с собой.

Я смотрел «Таланты и поклонники» и так совпало, что рядом сидела ваша супруга Консуэло. Не могу передать, с каким восторгом она следила за вашей игрой. А дома она с таким же обожанием смотрит на вас? Она может сказать после спектакля: «Игорь, надо было играть иначе»?
– Конечно, может, ведь Консуэло не из тех, кто только нахваливает своего мужа. У нее замечательная актерская и балетная школа. Она прекрасно знает артистов и всегда точно разбирает спектакль. Поэтому о моей работе говорит всегда точно. И она это не обидно говорит. Всегда найдет, что сказать хорошее и только потом может покритиковать. Но все равно я отношусь к себе гораздо строже. То, что я скажу сам себе, ни один критик мне не скажет.

– А родители все ваши роли принимали?
– В общем-то, да. Хотя поначалу они скептически отнеслись к выбранному поприщу. Я встречался с девушкой, которая почему-то решила, будто я похож на Есенина и на гребне этой волны решил поступить в Школу-студию МХАТ. Но в первый раз от волнения провалился (мне было жарко – я скинул с себя пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки и тут же услышал: «Молодой человек, вы не в баню пришли», – но меня одолел азарт и я поступил на следующий год в ГИТИС). В общем, поначалу родители не особо хотели видеть меня в актерской ипостаси и даже после «Звезды пленительного счастья» отец был мною недоволен: он понимал, какие подводные камни таит в себе актерская жизнь – надеялся, что я одумаюсь и освою нормальную, человеческую профессию. И лишь со временем, когда прошли годы, он понял, что я иду по своему пути…

Он, кстати, был очень артистичным, с прекрасным чувством юмора, знал пять языков… Так что я в чем-то пошел по его стопам. Да и мама та еще «артистка» была – веселая, общительная. С отцом до войны она работала за границей во Внешторге, знала языки и в 98 лет с моей женой разговаривала по-французски.

Когда ей было почти 100, она пришла в другую комнату, где я сидел, и сказала: «Игорь, я только что видела передачу «Аншлаг». Так шутили в Гражданскую войну!» Она не могла себе представить, что в наше мирное время можно опуститься до такого уровня.


– В день рождения принято подводить итоги. Есть обида, что не сыграли какую-то роль?
– Ну когда-то я не сыграл Хлестакова. Но что мне об этом через сорок лет горевать? Тем более что я человек второй половины жизни: мне еще очень многое хочется сделать. Весной сыграл мэра города во «Враге народа». Но чувствую, роль только-только раскрывается – у меня пока не все получилось. И я по-прежнему копаюсь в себе – ищу боль своего персонажа.

Сказал бы я, что счастливую жизнь провел в театре? Нет, пожалуй, не сказал бы, хотя со стороны кажусь артистом с трехразовым питанием на лице. Я действительно счастлив, поскольку у меня есть замечательная работа, у меня есть любовь, у меня есть семья… Но в творческом плане предстоит еще много открытий. Сейчас театром руководит Миндаугас Карбаускис – режиссер совсем другой стилистики, ставящий перед тобой чрезвычайно интересные задачи. Он не похож на Гончарова, а это значит, что снова предстоит сопротивление и открытие новых миров. Может быть, пойму, наконец, в чем загадка нашего театра.

Знаете, каким у меня был первый выход на эту сцену? Я играл в массовке – сидел в коридоре, загримировавшись в человека в шинели с ружьем. Объявили наш выход. Все двинулись на сцену, а я во тьме стукнулся головой о какую-то перекладину и так сильно, что товарищи меня подхватили и буквально вынесли на подмостки. Постепенно сознание вернулось и, помню, я посмотрел в зал: сидят люди, а я перед ними в этой шинели… Странное чувство: что я тут делаю? Почему они верят мне? И вот сколько лет прошло, но это чувство порой ко мне возвращается: почему они мне верят? 
  • Нравится

Самое читаемое

  • «Это путь к гибели театра»

    Юрий Бутусов разделяет тревогу Константина Райкина по поводу строительства нового здания Российского государственного театра «Сатирикон». Об этом режиссер сказал «Театралу» во вторник, 14 ноября, комментируя заявление, которое худрук «Сатирикона» сделал накануне вечером. ...
  • «Я несколько лет жизни потерял на этом судебном заседании»

    Целый ряд существенных заявлений, которые 8 ноября Александр Калягин сделал на чрезвычайном заседании СТД, касались прежде всего несовершенства правовой системы. По мнению председателя Союза, в стране развернута «кампания по дискредитации культурной сферы», которая «ведется по нескольким направлениям». ...
  • Александр Калягин: «Нас хотят выкинуть за обочину общественной жизни»

    Вечером в среду, 8 ноября, в СТД завершилось заседание, на котором Александр Калягин, худруки и директора столичных театров (в их числе Алексей Бородин, Олег Табаков, Марк Захаров, Кама Гинкас, Мария Ревякина, Евгений Писарев) призвали пересмотреть законы, регулирующие творческие процессы. ...
  • «Как беспардонно склоняют на все лады его имя…»

    Получилось, может длинно и даже пафосно, чего я не люблю и боюсь. Но мне хотелось, чтобы кто-то почувствовал то, что чувствую я, когда вижу, слышу, читаю… Как беспардонно склоняют на все лады имя Кости Райкина, оскорбляя его, ставя под сомнение его искренность и личную человеческую, актерскую драму, разворачивающуюся сейчас на наших глазах. ...
Читайте также


Читайте также

  • Московский театр оперетты празднует 90-летие

    Московский Государственный академический театр оперетты 24 ноября отмечает 90-летний юбилей. В музыкальном представлении примут участие народные артисты России Светлана Варгузова, Елена Зайцева, Елена Ионова, Герард Васильев, Юрий Веденеев, Александр Маркелов, заслуженные артисты России Светлана Криницкая, Елена Сошникова, Михаил Беспалов, Вячеслав Шляхтов, а также весь творческий коллектив театра, включающий хор, балет и оркестр под руководством главного дирижера Константина Хватынца. ...
  • Анатолий Адоскин: «Это было мне предназначено…»

    Актер Анатолий Адоскин в четверг, 23 ноября, отмечает 90-летие. Уже более 50 лет он работает в Театре имени Моссовета и успешно снимается в кино. Но сам актер главным в своей жизни считает исследовательскую работу, изучение творчества поэтов пушкинской поры. ...
  • Дмитрий Хворостовский: «Красивый голос – это только аванс»

    После двух с половиной лет борьбы с тяжелым заболеванием Дмитрий Хворостовский ушел из жизни в ночь на 22 ноября на 56-м году жизни. В память о выдающемся баритоне, чей талант вызывал восторг и согревал сердца, хочется напомнить интервью артиста «Театралу». ...
  • Эймунтас Някрошюс: «Надо ценить ежедневную жизнь»

    Во вторник, 21 ноября, Эймунтас Някрошюс отмечает 65-летие. По случаю юбилея «Театрал» приводит фрагаменты интервью режиссера нашему изданию.   О судьбе …Мне действительно повезло. Как-то все совпало. Как, бывает, выигрываешь в лотерее. ...
Читайте также