Виктор Сухоруков

«Меня греет слово «вдруг»

 
Несколько лет назад Виктор Сухоруков был приглашен в Англию сыграть роль одного из злодеев в фильме о Джеймсе Бонде «Умри, но не сейчас». Как раз в то время он репетировал спектакль «Игроки» в антрепризе Олега Меньшикова. Сухоруков договорился с английским продюсером, что приедет в Лондон к 10 марта. И вдруг ему звонят: «Вы должны быть в Лондоне с 24 февраля». Он ответил: «Ребята, мы ведь здесь тоже без дела не сидим. Что же вы туда-сюда швыряете сроки? Ничего у меня с вами не получится». И отказался сниматься. То есть, выбирая между театром и кино, в тот момент отдал предпочтение театру. Вообще-то сейчас он на сцену редко выходит. А было время, когда Сухорукова знала театральная публика. Он работал в ленинградском Театре комедии…
– Вы же в Орехово-Зуеве выросли, в Москве ГИТИС окончили. Как вас в Питер-то сначала занесло?

– Очень просто. По приглашению Петра Наумовича Фоменко. Он тогда был главным режиссером ленинградского Театра комедии. А я институт заканчивал. Петр Наумович увидел меня в дипломном спектакле «Прикосновение» по Рустаму Ибрагимбекову, где я играл главную роль. И пригласил меня, 26-летнего, в свой театр на главную роль – 72-летнего старика в спектакле по произведениям Василия Белова. Первые шаги, которые я сделал на профессиональной сцене, были шаги у Петра Фоменко. Пройдут годы, он исчезнет с моего горизонта, а потом вновь появится со своим знаменитым Театром-мастерской. И я вернусь в Москву, буду стучаться в его двери и хитро напрашиваться.

– Вы просились в Москве к Фоменко?

– Напрямую – нет. Но я говорил его супруге: «Поговори, Майя Андреевна, может, он мне подносик какой доверит вынести».

– Не хочет Фоменко взять вас в свой театр?

– Хочет – не хочет… Дело не в том. Он уже и не может. Потому что вырастил своих театральных детей. Ему с ними бы разобраться. Ему не до меня.

– Это он выгонял вас из Театра комедии?

– Нет, он к тому времени оттуда ушел. Меня выгнали во времена безвластия. Делами тогда заправляла коллегия, в которую входили авторитетные люди театра. И возглавлял эту коллегию директор.

– Вы срывали спектакли?

– Ни разу. Но, бывало, напьюсь и рявкну что-нибудь. Начнут меня стыдить, ругать, позорить... А я вместо того чтобы каяться-маяться… У меня был случай, когда завтруппой бегала за мной по всему театру. Кто-то сказал, что якобы я пьяный. И она бегала за мной со стаканом нашатырного спирта: «Выпей, выпей, Сухоруков!» Я ей: «Отстань, не нужен мне твой нашатырный спирт». – «Выпей, тебе говорят!» – «Отстань». – «Ах ты, алкоголик!» – «Ах ты, сука!» В общем, что там говорить, я выпивал. Но я не сорвал ни одного спектакля. Там много было смешного и забавного. Я ведь пил вместе со всеми. То есть пили почти все. А попадался я один. Короче, выгнали меня. Был безработным, тунеядствовал. И в ларьке торчал овощном у товарищей. Потом работал и грузчиком, и в булочной хлеборезом. Посудомойщиком был – и то лишь потому, что даже грузчиком уже не мог работать. Почти два года вот так. Но все это время я не терял надежды и стучался во многие театры.

– Не брали?

– Не брали. Меня же уволили как бы по «волчьей» статье, без права устройства. Вообще-то на эту статью в театральной среде не очень-то внимание обращают. Но у меня была репутация пьющего человека. Поэтому нигде не брали. Товстоногов не принял меня в БДТ под каким-то, сейчас уж не помню, каким предлогом. А Корогодский (в ту пору главный режиссер Ленинградского ТЮЗа. – В.В.) так прямо и сказал: «У вас репутация пьющего человека. Возвращайтесь обратно в Театр комедии, а после поговорим». Я ему дерзко ответил: «Если б я вновь оказался в Театре комедии, то к вам бы не пришел». Тем не менее в театр меня все-таки взяли.

– В какой?

– В ленинградский Театр Ленинского комсомола (ныне «Балтийский дом». – В.В.). Там Ира Стручкова работала, моя хорошая знакомая. Она сказала главному режиссеру – им был тогда Геннадий Егоров, – что есть, мол, хороший актер, он сейчас грузчиком подвизается… Вот Егоров-то меня от мешков и освободил. Хотя в отношении к моей кандидатуре художественный совет раскололся, как мне рассказывали. Кто-то был против, кто-то за. Меня поддержали солидные актеры – Роман Громадский, Лева Лемке… Благодаря их участию я оказался в этом театре, и жизнь у меня немножко заладилась.

– Вы потом ведь в Театр комедии вернулись?

– Да, в 96-м году меня туда позвала Татьяна Казакова, она и сейчас этим театром руководит. Но я пожалел, что вернулся. Мне никогда не везло в Театре комедии. Наверное, это в принципе был неверный выбор.

– А выбор города был верным?

– Питер меня, прямо скажем, не баловал. Хотя я его обожаю, он прекрасен. Но он для меня нежилой.

– А где вы там жили?

– Я жил в неплохих местах. На Сенной площади… Потом переехал на Васильевский остров, а с Малого проспекта на Васильевском – на Лиговский проспект. Теперь живу в Москве на проспекте Мира. Все по проспектам…

– Вам сегодня завидуют?

– Завидуют, да, и я это чувствую. Но многие забывают, что я стал успешным слишком поздно в рамках человеческой жизни – после сорока лет. И зависть тут неуместна. Но что делать, человеческая природа такова. Одни говорят: «Боже мой, ну почему ему везет, а мне не везет?! Я ведь лучше него или по крайней мере не хуже!» Другие: «Господи, я знал Сухорукова таким-сяким-разэтаким, а теперь поглядите-ка на него – просто облако в штанах!»

– А когда вы почувствовали, что выкарабкиваетесь? После фильма «Бакенбарды»? Это был первый ваш успех?

– Да какой-то там успех. Это же конец 80-х. Не до успехов было. Ни кинематографу, ни стране. Люди тогда смотрели «кино», которое им показывали на баррикадах, на митингах… Юрий Мамин снимал «Бакенбарды», можно сказать, с листа. С газетного. Сегодня читал газету, завтра снимал. Фильм «Бакенбарды» – это срез тогдашней жизни. А фильмы Балабанова «Брат» и «Брат-2» – срез жизни, наступившей после. Считается, что с ними ко мне популярность пришла. Хотя у того же Балабанова я к тому времени уже сыграл и в «Счастливых днях» по мотивам произведений Беккета, и в «Замке» по Кафке. После «Замка» Балабанов предложил новый сценарий. Но советская власть еще существовала, и какая-то комиссия встала на дыбы: «Это порнография, это садомазохизм, это не наша эстетика!» Фильм по этому сценарию Балабанов снял позже. Он вышел под названием «Про уродов и людей», и я там играю омерзительного персонажа. Его зовут Виктор Иванович. Так же, как и меня.

– В «Бакенбардах» вы тоже – Виктор. И в «Брате» – Виктор. И в «Богине» – Виктор. Это случайные совпадения?

– Не совсем. В «Богине» Ренаты Литвиновой мой персонаж сначала назывался Михаил Елизарович. Я попросил Ренату: «Пусть его зовут Виктор Елизарович». Она говорит: «Да ради бога».

– А зачем вам это – присваивать вашим персонажам свое имя?

– Виктор в переводе с латыни – Победитель. Так вот, многие мои персонажи вроде бы победоносно шествовали по земле, а оказались, в сущности, трусами или просто слабыми людьми. И вот эта ломка, это слово «вдруг» меня очень греют в искусстве. Когда происходит трансформация, обнаруживается изнанка. В образе. В сюжете.

– Когда вы почувствовали, что пришел успех, вы задумались, как им распорядиться? Какие-то соблазны испытали?

– Да нет, конечно. Я ведь успех не планировал. Актерам это вообще, по-моему, несвойственно – планировать успех. За желанием самовыражаться, демонстрировать себя на публике обычно стоит желание спрятать что-то личное, отвлечь игрой внимание от собственных внутренних проблем. К популярности в примитивном ее понимании, мне кажется, мало кто стремится. Этого нет.

– А что есть?

– Есть желание стать сначала заметным, затем – востребованным, наконец – оцененным. Вот я думал, что проснусь знаменитым после «Бакенбардов». Картина получила приз в Сан-Себастьяне. Но все говорили о «фильме Юрия Мамина», и никто не заметил дебют Виктора Сухорукова. Я думал, что стану царем кинематографа после «Комедии строгого режима» по Довлатову. Но это тоже был постперестроечный фильм, и тогда больше говорили о Довлатове, говорили о жанре кинопамфлета. Но не о Сухорукове. Так вот и шло. Думал ли я о популярности? Да нет, не думал. Потому что слишком поздно начал. И я многие вещи понимал, глядя на судьбы своих кумиров. Потому-то сказал себе: «Не обольщайся, Сухоруков. Не претендуй». Да, это был тот главный глагол, который однажды превратился в девиз моей жизни: не претендуй! И когда меня спрашивают: а вот если бы популярность пришла к тебе сразу, настигла, накрыла, как одеялом, как бы ты к этому отнесся? – я отвечаю: превосходно отнесся бы. Потому что, стало быть, ты замечен, ты вошел в поле зрения публики, и это заставляет тебя быть более собранным, более ответственным.

– Сейчас вы один из самых востребованных актеров. Как думаете, почему в советские годы вы были не нужны?

– Наверное, я маргинал. А тогда маргиналы были не в моде.

– Вы ощущали себя маргиналом?

– Да я и сегодня маргинал. Маргинальство ведь не уходит. Оно лишь может обряжаться в какие-то другие одежды.

– А вот Питер Гринуэй, очевидно, никаким маргиналом вас не считал. Он ведь, кажется, приглашал вас попробоваться на роль. Был такой случай?

– Ну, тут мне похвастаться нечем. Я безобразно себя повел. Меня пригласили на встречу с ним в центр «Ролан». Он там беседовал с нашими артистами. Я не знаю, кто составлял ему этот список, но я в него тоже попал. Я пришел к двенадцати часам, а там – очередь. Как в стоматологический кабинет. Сидят актеры, актрисы. К нему на прием. Я тоже сел. Сижу пять минут, десять… И вдруг выходит девушка и говорит: «Господин Гринуэй сейчас пойдет обедать. Но прежде чем отправиться на обед, он хотел бы побеседовать с Сухоруковым. Господин Гринуэй просит пропустить Сухорукова без очереди. А после обеда он примет остальных». И я так обиделся за своих коллег. Говорю: «Что это вы такое выдумали? Люди сидят, раньше меня пришли. Гринуэй захотел кушать? Ну, пусть идет и кушает без нас». И я тихонько-тихонько встал и ушел, сообщив своим коллегам, которые сидели передо мной, что ухожу. И все, больше не вернулся.

– У вас был счастливый шанс сняться у Гринуэя, а вы…

– Будь я ему очень нужен, он бы свой обед отложил.

– Теперь не жалеете?

– Я никогда ни о чем не жалею. Слишком многое пережито и многое потеряно. Надо уметь чем-то жертвовать. Что такое жертвоприношение? Это не кровопийство, не ритуальное заклание. Это способность терять, не жалея об этом. Умение отдавать, не задумываясь о возврате. Вся моя жизнь, до какой-то поры не очень складная, воспитала во мне вот это – не сожалеть о том, что могло произойти, но не произошло. Я не жадничаю, я не торгуюсь. И если у меня вдруг какой-то проект срывается, я об этом не жалею. Значит так надо. В этом отношении я подчинился судьбе.

– У вас есть свои актерские табу?

– Есть. Не сниматься в рекламе. Не играть покойников. Я в кадре в гроб не лягу. Когда меня спрашивают: почему? – я стараюсь отшучиваться: мол, успеем еще належаться…

– А рекламой почему пренебрегаете?

– Да нет пока нужды. И потом, реклама – это мелькание. Я не хочу мелькать, я не хочу надоедать. В рекламе существует только одна роль – роль мухи, которая перед глазами туда-сюда, туда-сюда… Летает, жужжит, и от нее хочется отмахнуться. А я желаю быть любимым. Чтобы внимание ко мне не убывало. Еще лучше – чтобы внимание было пристальным. А это возможно только в серьезном деле.

– Поэтому и с телесериалами стараетесь не частить?

– Да, поэтому. Я во многих сериалах снимался, но у меня там роли небольшие. Я сознательно выбираю такие роли. Стараюсь находиться на экране максимум полторы серии. Чтобы опять же не надоедать. Не раздражать. Я же не красавец, я не какая-то конфетка, не сладкий продукт, который можно есть, есть и никогда не наесться. Я живой человек с определенными данными, которые, наверное, кого-то раздражают, может быть, даже вызывают неприятие, отвращение. Но я хочу, чтобы зритель испытывал ко мне как минимум любопытство.

– По канонам кино вы чисто типажный актер. Бандиты, киллеры, всякие отморозки – это все «ваше». Кстати, вот один из ответов, а, может, и главный ответ на вопрос, почему вы были не нужны советскому кинематографу, а теперь, наоборот, только успевай сниматься. Но вы уже сыграли и Павла Первого, и графа Палена, и монаха Филарета... Как вам удалось преодолеть типажность?

– Я счастлив, что вы об этом спросили. Вы себе даже представить не можете, насколько я благодарен режиссеру Виталию Мельникову, утвердившему меня на главную роль в фильме «Бедный, бедный Павел». Ведь после «Брата-2» я очень испугался. Картине уже семь лет, а для многих зрителей я по-прежнему Брат. Я опасаюсь роли, которая меня закабалит. Как, например, закабалил Ихтиандр Владимира Коренева. Как Анатолия Кузнецова закабалил Сухов. Или как Петра Глебова закабалил Григорий Мелехов. Я этого очень не хотел бы. Но теперь у меня, слава богу, побольше прав. Я не буду сниматься в чем попало. Произошел перелом. Я обнаружил, что могу быть интересен не только своей бритоголовой образностью. Из рук мэтра я получил роль, позволившую дать бой типажу, актерскому штампу. А потом и Лунгин подоспел с фильмом «Остров».

– Вы где-то сказали, что считаете себя счастливым человеком, поскольку все, о чем вы мечтали, сбылось. А о чем вы мечтали?

– Я мечтал попасть в «Артек», мечтал стать актером. Все дети мечтают. Но когда человек становится взрослым, мечты трансформируются в другое понятие – желание. Я сделал многое, чтобы мои желания осуществились. А все, что я получил сверх того, я называю подарками судьбы, или премией Бога. Самое главное – я пить бросил, курить бросил. Пожив на темной стороне, я переселился на светлую. И, оказалось, на светлой-то мне интереснее.

– Бог, значит, вас уберег? Ему вы обязаны своим спасением?

– Меня стыд спас. Я пить-то завязал именно от стыда. Тут никакая химия не помогла бы, никакая Бехтеревка, куда я ложился. Мне вдруг стало стыдно перед человечеством. Бог пришел ко мне в обличии стыда, и я услышал его голос: «Заканчивай все это, бросай!» У этого голоса не было плоти. Не было партийный собраний, не было никаких вытрезвителей, не было ни карающих, ни милосердствующих органов. Была пустая комната. И я один в этой комнате. С нулевым человеческим багажом. С нулевым финансовым запасом. С нулевыми надеждами.

– Но ведь и тогда вам выпадал актерский успех. Или успех несовместим с нищетой, потерей нормального облика?

– Совершенно несовместим. Успех подразумевает и хороший внешний вид. И румяные щеки. И хорошее настроение. Успешный человек не имеет права носить складку меж бровей. Успешный человек не имеет права носить во рту гнилые зубы. Успех обязывает человека быть в форме. Быть демонстратором этого успеха. А как же? Успешный человек всем своим видом должен внушать соседу, товарищу: «У тебя тоже все может получиться». Если человек, имеющий успех, не хочет им делиться, он его потеряет. Я не хочу терять успех. Поэтому им делюсь. Да, иногда приходится притворяться. Когда мне грустно, тяжело, я не показываю этого. Потому что демонстрация печали, черной меланхолии и мне ничего хорошего не принесет, и окружающим радости не доставит. А успешность моя, мои счастливые глаза, моя улыбка, моя уверенность – это людей бодрит. Особенно – людей завистливых.


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Человек становится свободным, когда способен себя ограничить»

    В преддверии 99-го сезона, который открылся в Театре им. Вахтангова в пятницу, 6 сентября, художественный руководитель Римас ТУМИНАС объявил о предстоящих планах (подробнее см. материал «Театрала»). Однако его речь отличалась не только перечислением планов, но и злободневными рассуждениями, которые, возможно, разойдутся на цитаты. ...
  • «Звезда Театрала»-2019: шорт-лист объявлен!

    Первый этап голосования позади. За лето в каждой номинации Премии «Звезда Театрала» определились тройки лидеров и по традиции объявляется шорт-лист.   У читателей есть время до конца осени, чтобы зайти на страницу Премии и решить, чьи актерские и режиссерские работы в прошлом сезоне были лучшими. ...
  • Сергей Женовач: «Будем развивать собственную труппу»

    В понедельник, 2 сентября, премьерным спектаклем Сергея Женовача «Бег» в Московском Художественном театре открылся 122-й сезон. Накануне днем состоялся традиционный сбор труппы, на котором художественный руководитель рассказал о творческих планах, а после ответил на вопросы журналистов. ...
  • «Я хотел закрыть театр на три дня»

    Вечером, 6 сентября, Театр им. Вахтангова открывает 99-й сезон премьерой спектакля Юрия Бутусова «Пер Гюнт», для которого, по словам Римаса Туминаса, нужно будет сделать другую афишу. Сейчас там изображен молодой человек с заклеенным ртом и глазами. ...
Читайте также


Читайте также

  • Александр Ширвиндт: «Голосовать не будем…»

    В преддверии встречи с Александром Ширвиндтом редакция предложила читателям адресовать артисту свои вопросы. Наиболее интересные из них прозвучали во время интервью, полную версию которого можно будет прочитать в октябрьском номере «Театрала». ...
  • Раиса Этуш: «Очень скучаю по театру»

    Дочь народного артиста СССР Владимира Этуша нечасто бывает в Москве. Однако нынешний ее визит связан с тем, что 9 сентября исполняется пол года со дня смерти Владимира Абрамовича и в этот день на Новодевичьем кладбище будут открывать ему памятник. ...
  • «Тебя любят артисты и верят каждому твоему слову»

    В субботу, 7 сентября, свой 50-летний юбилей отмечает Кирилл Серебренников – режиссер, который, безусловно, стал родоначальником целого направления в современном театре. По случаю юбилея председатель СТД Александр Калягин направил ему поздравления. ...
  • «Человек становится свободным, когда способен себя ограничить»

    В преддверии 99-го сезона, который открылся в Театре им. Вахтангова в пятницу, 6 сентября, художественный руководитель Римас ТУМИНАС объявил о предстоящих планах (подробнее см. материал «Театрала»). Однако его речь отличалась не только перечислением планов, но и злободневными рассуждениями, которые, возможно, разойдутся на цитаты. ...
Читайте также