Игорь Миркурбанов: «Удивить меня трудно»

 
Игорь Миркурбанов, ярко засветившийся в спектаклях Константина Богомолова, стал открытием последних лет. Номинации на престижные премии, восторги театралов и неравнодушные обсуждения критиков достались ему по праву таланта, фактуры, сценического обаяния. Но кто он такой – этот инфернальный Миркурбанов? В скупом рассказе о себе он часто повторяет слово «ненадолго»: приходил-уходил, поступал-бросал, любил-разлюбливал…

– Игорь, вас так швыряло по жизни… Так в ней штормило…

– Да, не было ничего такого стабилизирующего. Включались разные обстоятельства, иногда невероятные. Хотя мне сейчас странно: вы задаете вопросы и мне трудно судить о том, что было. Тот человек – он как бы другой. Я о нем с тоской, грустью и нежностью всегда вспоминаю. 
– Как же вас при такой тонкокожести и уязвимости угораздило пойти в актеры? 

– Я сейчас и не вспомню. Родители мои не были актерами. Папа был с тремя высшими образованиям, совсем неактерскими, но был музыкален. Это, как понимаете, попытка объяснить мои природные склонности.

– А как быть с этими природными наклонностями? Цитирую: «Предок Игоря Миркурбанова по отцовской линии был первым послом Средней орды в государстве Российском. Отправляясь первый раз в дальний путь к царю, он вез дары: пять верблюдов, трех скакунов и семь рабов-китайцев».

– Легенда есть легенда. Но в семье нашей ее почитают.

– Почему же вы поначалу пошли в технические вузы? 

– В первый раз я приехал в Москву в 16 лет и немедленно начал поступать во всевозможные институты. Попыток было много, но только в Институте нефтехимической и газовой промышленности я проучился несколько месяцев. Мне быстро становилось скучно, и я переключался на другое.

А вот с музыкой у меня сложилось с самого раннего детства. Началось с какой-то захудалой гармошки, на которой я в четырехлетнем возрасте что-то подбирал. Потом пианино купили, и я занимался уже серьезно. Но я не думал строить профессиональную жизнь на этом, я считал, что музыка – это такое постоянное увлечение, которое не должно приносить каких-то дивидендов. 

И мне тогда в армию жутко не хотелось. В это время как раз мерцал Афганистан, и из наших географических локаций массово отправляли людей именно туда. Мне вообще, знаете ли, стрелять в людей не хотелось. А учеба в технических вузах как раз давала возможность избежать призыва.

– А позже вы оказались в консерватории?

– И тоже – совершенно объяснимо. Уехал к сестре в Новосибирск, поступил там в консерваторию на композицию и дирижирование. Но в какой-то момент жизни мне показалось, что мелодистов-композиторов мало, а просто с музыкальным образованием людей много. Средним быть не хотелось. Но это мои собственные домыслы – я же всегда сужу о себе по самым высоким критериям. 

Поэтому я почти не работал по специальности. Какое-то время в каком-то Доме культуры чем-то дирижировал и что-то писал.

– И город без названия, и день без числа? 

– В странном городе Юрга, что под Кемерово, это было. И как-то странно я там оказался. Полгода своей жизни потратил на создание каких-то музыкальных коллективов, и они даже какие-то награды привозили с каких-то конкурсов. 

– Вот снова это ваше: «как-то», «какие-то»… 

– Но это, правда, был какой-то странный период в моей жизни. Я примерно по полгода задерживался где-то, и меня снова бросало в неведомые места.

Я, например, мог просто какой-то справочник полистать и решить: а почему бы и нет? Так я попал в Институт культуры Кемерово и познакомился с Андреем Паниным, который учился там на режиссуре. Оттуда вместе мы и приехали в Москву.

– Когда Иосиф Райхельгауз сказал, что там вам больше делать нечего?

– Именно так. Я-то давно стремился в столицу возвратиться. А для Андрея было важно, чтобы кто-то сказал: «Мы с тобой здесь самые умные, поехали туда, где есть конкуренция». Андрей вообще был очень сомневающимся.

– Но ведь и вы такой же?

– Да. Но рядом с сомневающимся я становлюсь стабильным. Но дальше, если уж Панин выбирал, то оставался до конца. Он, знаете, только с четвертой или с пятой попытки поступил к Калягину – все было непросто. 

А тогда первую ночь в Москве нам с Андреем пришлось провести на Казанском вокзале – спали валетом на одной скамейке. Потом мы с ним все перепробовали, везде поработали – и вагоны разгружали, и кровь сдавали, и даже могилы рыли.

А я, между прочим, и в Московском институте культуры поучился полгода. Там давали общежитие, а рядом была чудесная пивная под открытым небом. Давали еще московскую прописку, и можно было в Москве какое-то время находиться. 

– Вы сказали: возвращаться в Москву?

– То, что пришлось черт-те откуда приехать в Москву, я-то считал – это и означает «возвращаться». Мои предки жили когда-то здесь, в районе Сретенки. Их всех поперли в свое время из столицы на Дальний Восток и в Казахстан. 

Дед по маминой линии даже менял фамилию. Работал он потом и на руководящих должностях – был директором кирпичного завода, но тем не менее его расстреляли. Мне же фамилия досталась от прадеда по папиной линии, а бабушка была из рода Прядильниковых. Там многое намешано.

– И с какими же мыслями вы приехали в Москву и поселились в том замечательном общежитии на Левобережной?

– Да без особых мыслей. В Москву меня всегда тянуло, что там греха таить. Тем более у меня тогда здесь жил родственник. Я ему и позвонил сразу, как приехал. И он совершенно нормально себя повел, когда я ему летним вечером позвонил из автомата. Фамилия родственника Пушкин, а имя, представьте себе, Александр Сергеевич. Я позвонил: «Здрассьте, я приехал!» А он был на даче, и попросил меня где-нибудь переждать несколько дней. И он был совершенно прав по-своему, как я теперь понимаю. А тогда… меня это так оскорбило! Я хорошо помню мельчайшие подробности той своей обиды – этот дом, эти лестницы, лифт. И я тогда подумал: ладно, вы мне еще позвоните когда-нибудь. 

– И он позвонил?

– Позвонил, когда я играл уже в Театре Маяковского. Я понимаю, что это фигня, но сидело во мне это дурное, мальчишеское.

– Так я понимаю, оно же никуда и не делось?

– Возможно. Знаете, я не буду скрывать, есть два типа людей, может, я ничего нового и не открываю: есть тип людей, которые без цитат Гумилева, но тем не менее про себя что-то предчувствуют, либо понимают, и не дается им идти от других. Они идут от себя – на ты или на вы – сами решают внутренне. Это право дает человеку предчувствие своего предназначения.

– Но приходилось ведь довольно долго терпеть, и бесчисленно ошибаться, чтобы это предназначение сбылось?

– А я не страдал, нет. Я просто это знал и знаю. И с тем телефонным звонком какая-то фигня сидела. И ведь то не гордыня была. И чем больше я отслеживаю, тем больше понимаю, что это знание без страданий и терпения давало мне возможность как бы снисходительно ко всем проблемам относиться. 

Или вот мое поступление в ГИТИС к Гончарову. Ну, ничем меня это не удивило. Там было 600 человек на место, и я, не зная всей программы, прочитал Гончарову монолог князя Мышкина. И он только ответил: «Посадите его, дайте воды». Я как-то так зашелся. А я ведь кроме этого монолога ничего не знал, и чуть ли не на спор туда заходил. 

И потом, я же страшно прогуливал, меня даже хотели отчислить после первого курса. Марк Анатольевич Захаров и Андрей Александрович Гончаров просто не знали, что со мной делать. Во-первых, я уже был довольно взрослым. И потом то, что касалось литературы, музыки я понимал, что знаю гораздо больше, чем мои сокурсники. И когда я, не посещая занятий, разговаривал с профессором о Фолкнере, я знал о нем не меньше самого профессора, и он мне ставил «отлично», хотя был я у него всего раза два за семестр.

Что касается мастерства актера, то вот это я не пропускал. Но я очень не любил, и меня смущало это студенческое: жить одной семьей, коммуной, ходить куда-то всем вместе. Я находил возможность какого-то постороннего существования. 

– Такой набоковский Цинцинатт?

– Всегда хотелось сыграть его, кстати. А тогда я приходил на экзамен по мастерству, и получалось, что у меня было огромное количество отрывков. И уже Гончаров с Захаровым были довольны. 

Но меня и это не удивляло, казалось естественным. Удивляло других: как же так? Прогуливает, не посещает, а отличные отметки получает… Но я-то знал. Именно поэтому не спешил никогда выражать, выдавать, доказывать. 

– Так для актера это необходимо!

– И для актера, и вообще в жизни надо. Так же можно всю жизнь просидеть этаким домашним философом, все про всех зная, и про себя тоже. Могло такое случиться, наверное, и со мной.

– Да, бывали в вашей жизни абсолютно неожиданные ходы. Как, например, возник на вашем пути Евгений Арье, который был вашим педагогом в ГИТИСе? 

– Он пригласил меня в израильский театр «Гешер» на роль Рогожина в «Идиоте».
– Но одно дело – такое предложение, а иное – вообще уехать в другую страну…

– Да я и не уезжал навсегда, я уезжал работать. Потом случился там спектакль о Катастрофе, и пришлось много ездить по фестивалям. 
– Вы совершенно непостижимым образом отказали Стивену Спилбергу, когда он приглашал вас сниматься в «Списке Шиндлера»?


– Да, я не мог оставить театр, мы как раз были на гастролях с этим спектаклем. А потом случились и другие роли. Сюда мне было страшновато возвращаться – время было тяжелое и не совсем понятное мне. В театре здесь нечего было делать совсем, а в «Гешере» мы старались соответствовать высокому уровню. 

В то время в Израиле было много наших актеров. С Михаилом Козаковым мы пересекались. Он меня поддерживал и вдохновлял, после спектаклей мы с ним подолгу разговаривали. И уже здесь, в Москве, он пригласил меня в свой фильм «Любовник». У нас был подписан контракт, но его обманули продюсеры. Так не случилось совместной работы.

– Вам там пришлось учить иврит, как и Козакову?

– С нами занимались педагоги, мы достаточно агрессивно входили в языковую среду, заучивая тексты ролей и общаясь – часть труппы была из местных актеров. Уже через полтора месяца после приезда, я играл на иврите. 

В этом смысле нам было много легче, чем Михаилу Михайловичу. И не только в силу возрастных особенностей, он ведь достаточно молод был по психотипу. Он, как мне кажется, вообще был инфантильным и романтичным. Не мирским. Его легко было обмануть поэтому. Один из неистовых романтиков театра. И для него языковая среда была настолько питательной, живой и важной, что, потеряв ее, он, как Бетховен, вдруг оглох. 

– Но вы же и «Гешер» в конце концов оставили и ушли в автономию?

– Практически – в никуда. Только через некоторое время пришел на телевидение. Мир в Израиле хоть и наивный, но капиталистический. Благодаря телевидению я мог существовать какое-то время. Работал и режиссером мультикамеры, и ведущим. 

– Для жизни это было полезно, а для профессии?

– Мне было важно освоить новую специальность. Я ведь все равно все тяну в профессию. И Эйнштейна, и Грегори Бейтсона с его дабл-байндом… Крупность плана, монтажные стыки, ракурс – все это имеет отношение к тому, что ты делаешь потом на сцене. 

Этот опыт и знания и создают тот самый объем. Это то, что можно угадать в артисте, стоящем на сцене, и то, что невозможно заполнить только театральным образованием.

– Вас стали приглашать в Россию? Вы все-таки вернулись в Москву через 10 лет? 

– Начал здесь сниматься у Ивана Дыховичного в фильме «Вдох-выдох». Меня, между прочим, Панин туда и порекомендовал, что, в общем, поступок не совсем актерский. Иван был прекрасным человеком. Для меня он пример того, как должен вести себя режиссер на площадке, всегда сохраняя самообладание, выдержку, расположенность к добру, к юмору. 

– Это вы говорите – актер, переживший диктат Андрея Александровича Гончарова?


– Гончарова великого мы боготворили, отдавая дань его неукротимому темпераменту. В нем никогда не было пошлости, он был высок, романтичен. Он нас подтягивал как-то до своего уровня. И если и кричал, то от несоответствия, и в этот момент мы понимали, что его беспокоит. Он никогда не был равнодушен. Мне уже здесь Костя Богомолов рассказал, что во время прогонов мэтра запирали в кабинете. Иначе он останавливал прогон, если что-то было не так. И тогда – всему конец! Но он умел и окрылять, умел безумно и как-то по-детски радоваться успехам учеников. 

– Вы ведь ушли, что совершенно невероятно, и от Юрия Петровича Любимова? А там у вас был Чацкий. Вот уж действительно «горе от ума»?

– Я у Любимова был совсем недолго, но я ему благодарен за то, что он меня с Судзуки познакомил, с его методом. 

Но что тогда творилось на Таганке, вы и представить себе не можете. Я не мог там находиться. Сострадал Любимову очень. Я не вникал в разборки, но всегда отчетливо понимал: если вам плохо – уйдите. Зачем отравлять себя и все вокруг? Но вот эти актерские обсуждения в курилке, когда это все через губу, через сигаретку. 

Я мог приходить, сидеть на репетициях, часами смотреть и слушать, понимая, насколько мне это важно. По восемь часов длились репетиции, и Любимов не прерывался. А ему уже было 90 лет. Его нужно было слушать и мотать на ус, а не в спину ему хамить или со сцены бросать дикие реплики. Сама эта атмосфера была удручающей.

– Это то, чем славен порой театр. Но благодаря Любимову вы встретились и с Тадаси Судзуки?

– Да, я играл у него Ореста в «Электре». Эта его парадигма: «Мир – сумасшедший дом, и все люди – пациенты психушки». Мы играли как бы соседей по палате, видящих одинаковую трагическую картину в своих нездоровых фантазиях. Участвовали в тренингах в его театральной деревне в Того. Там просыпаются витальность, баланс и концентрация. 

– Как же так случилось, что Табаков пригласил вас в свой театр?

– Я посмотрел в МХТ «Год, когда я не родился» Богомолова и как-то задумался: вот это, может быть, именно мой режиссер. А я ведь, знаете, как раз посмотрел в театрах подряд несколько премьер, и мне как-то поплохело от актерских кривляний и мотаний по сцене. В спектакле Богомолова меня восхитило все: круто, умно, страшно, точно. Спустя полтора месяца прозвучал звонок с предложением. Но это пока ничего не решало. А после генеральной репетиции Табаков неожиданно сказал: «Игорь, играйте весело, уверенно и свободно – считайте, что вы уже в труппе». 

Так случился МХТ, и стали появляться в моей жизни люди радостные, профессиональные, неизменно вежливые и приятные. И театр, и место, требующее соответствия. Место, которое подтягивает, выправляет и предлагает быть сконцентрированным на высоком. 

– Кажется, в образе Гришки Отрепьева в «Борисе Годунове» вы используете свои наработки из сериальных ваших «урок», которых уже достаточно сыграли – с распальцовочкой, усмешечкой и окурочком? 

– А как же. Все из себя. И как можно дальше от себя. И все наработанное используется и входит в роль, как рука в перчатку, так – раз! – и какая-то сущность возникает – диббук. И образ уже сущее, и можно встретиться с ним на сцене. Вот Федор Павлович Карамазов, вот Гришка Отрепьев. 

А после Отрепьева я сыграл главную роль в «Вальпургиевой ночи» по произведениям Венедикта Ерофеева. Спектакль поставил, как вы знаете, Марк Захаров. Такие «узоры судьбы». На первой же читке ко мне вернулось прежнее ощущение, когда у Захарова на курсе, я читал Мамаева в Островском. 

Что будет дальше? Посмотрим. Я все равно в тревоге. Всегда. Характер такой. Перед каждым спектаклем дико психую до первого шага на сцену. Но это нормально, я думаю… Нормально?
  • Нравится

Самое читаемое

  • Александр Ширвиндт: «Артисты врут насчёт любви»

    Вечером в понедельник, 4 декабря, на большой торжественной церемонии в Театре им. Вахтангова состоится чествование художественного руководителя Театра сатиры Александра ШИРВИНДТА, который в нынешнем году стал лауреатом премии «Звезда Театрала» в самой почетной номинации «Легенда сцены». ...
  • «Звезда Театрала»-2017: победители названы!

    Вечером в понедельник, 4 декабря, в Театре им. Вахтангова состоялась десятая юбилейная церемония вручения премии зрительских симпатий «Звезда Театрала».   В нынешнем году голосование по лонг-листу, а затем и по шорт-листу проходило с 10 июня по 30 ноября. ...
  • «Сатирикон» отверг обвинения

    Российский государственный театр «Сатирикон» опубликовал официальное письмо, в котором отверг все обвинения в финансовых нарушениях.   Поводом для публикации письма послужила дискуссия, разгоревшаяся в СМИ после выступления худрука театра Константина Райкина в эфире телеканала «Дождь». ...
  • Данила Козловский: «Она такая одна»

    К юбилею актрисы, чья жизнь трагически оборвалась в октябре 2012 года, в фойе МХТ им. Чехова открывается выставка «Незабываемая Марина Голуб». В экспозиции будут представлены фотографии из семейного архива и музея МХАТ. ...
Читайте также


Читайте также

  • Анатолий Смелянский празднует юбилей

    В среду, 13 декабря, исполняется 75 лет историку театра, педагогу и автору книг Анатолию Смелянскому, чья жизнь последних сорока лет прочно связана с Московским Художественным театром. Со страниц «Театрала» Анатолия Мироновича поздравляют его коллеги. ...
  • В честь Маргариты Назаровой назвали цирк

    В Нижнем Новгороде, где прошли последние годы жизни Маргариты Назаровой (1926-2005), местному цирку присвоили имя этой легендарной дрессировщицы. На фасаде здания появилась металлическая табличка, а коллектив подготовил праздничный аттракцион. ...
  • В Малом театре готовится бенефис Василия Бочкарёва

    В честь 75-летия народного артиста России Василия Бочкарёва 17 декабря в Малом театре после окончания спектакля «Сердце не камень», где Василий Иванович играет главную роль, на сцену выйдут друзья и коллеги артиста – поприветствовать юбиляра. ...
  • Александр Калягин о Леониде Броневом: «Это был уникальный актер»

    В связи с уходом из жизни Леонида Броневого Союз театральных деятелей опубликовал соболезнования Александра Калягина.   Дорогие друзья, коллеги! Не стало Леонида Сергеевича Броневого, народного артиста СССР.   Он был совершенно уникальным, потрясающим актером, со своей нотой, интонацией, со своим стилем. ...
Читайте также