«Не пойму, почему Богомолов раздражает русских зрителей»

 
Художественный руководитель Национального театра Варшавы, актер Ян Энглерт, побывавший недавно с визитом в Москве, рассказал «Театралу» о том, что его огорчает и радует в современном польском театре, о судьбе репертуарной системы, а также о… российских и режиссерах.

– Пан Энглерт, вы довольно часто бываете в России. Сейчас привезли видео-спектакль «Танго», несколько лет назад спектакли вашего театра принимали участие в фестивале Александринки. Вы интересуетесь русским театром, следите за тем, как он меняется?

– Я не так хорошо знаю русский театр, потому что у меня, к сожалению, нет времени ходить в России по театрам. Первый раз я увидел русский театр в 1967 году. Меня поразило, что для советских людей было едва ли не священным долгом прийти на спектакль: за билетами стояли в длинных очередях, потом горячо обсуждали спектакли. Я тогда увидел работы Товстоногова, который позже ставил Горького в нашем театре. Я очень полюбил этого режиссера, он был неподражаемый. А какой у него был потрясающий спектакль «История лошади». Я смотрел его в Ленинграде, а потом БДТ приехал к нам на гастроли. Помню, Евгений Лебедев, игравший Холстомера, разрыдался в первой же сцене. Думаю, это он сделал, чтобы иметь больший успех у публики. Но наша публика смотрела и не понимала почему он так много рыдает. Лебедев, с которым я подружился, не играл, он просто жил этой ролью.
– А из современников на кого-нибудь обратили внимание?
– Я стараюсь следить за жизнью Александринского театра, который возглавляет Валерий Фокин. Мне интересны постановки этого режиссера. Из московского театра я сотрудничаю с Константином Богомоловым и Иваном Вырыпаевым. Эти режиссеры мне интересны, поэтому я пригласил их работать в моем театре. Я много слышу о Богомолове. И не пойму почему он раздражает русских зрителей. Это ведь театр! И Вырыпаев тоже. Он женат на бывшей моей студентке. Вырыпаев работает с польскими актерами, ставит необыкновенные спектакли, которые интересны публике.
– Иван Вырыпаев, равно как и Константин Богомолов, прославились еще и своими весьма оригинальными сценариями, пьесами и инсценировками…
– Да, они очень талантливые ребята. К сожалению, у меня нет возможности, повторюсь, посмотреть их работы в Москве. Но то что мне известно, вызывает интерес.
Впрочем, о современной русской драме я знаю мало. И, что касается драматургии, то для меня здесь на первом месте всегда будет Чехов. Я ставил его пьесу «Иванов», два раза играл в «Вишневом саде» – сначала Лопахина, а потом, когда мне перевалило за тридцать лет, – Гаева. Лопахин в моей биографии дал первый ощутимый успех. Студентом я много работал на русском репертуаре, и Станиславский для меня был авторитетом. Сейчас я преподаю студентам, и вижу, что для современной молодежи не важны авторитеты. Не могу знать хорошо это или плохо, но так есть.
– В последние годы много обсуждается судьба репертуарного театра. Чиновники выступают с законопроектами, подталкивающими театр к самостоятельности. В качестве примера любят кивать на запад: там, дескать, почти не осталось репертуарных театров. Ваш театр – репертуарный?
– Даже суперрепертуарный. У нас в афише 27 спектаклей, которые идут на трех сценах. Очень большая труппа, плюс огромный штат сотрудников. И все это «хозяйство» – ужас для директора. Но мы не будем менять свою позицию, свое направление, потому что два-три театра в стране обязательно должны быть репертуарными.
– А какая публика сейчас приходит к вам? И меняется ли она со временем?
– В основном наши зрители – гражданская интеллигенция, мещане. Это та публика, которая понимает: чтобы быть культурным человеком в театр ходить необходимо. И пусть некоторые постановки им до конца непонятны. Главное, что они хотят их понять.
– Авангардная молодежь, как в России на спектаклях Богомолова и Вырыпаева, не ваши зрители?
– Нет, авангардная творческая молодежь к нам не ходит, им не интересно. Но я даю возможность работать в моем театре авангардным режиссерам, чьи постановки, возможно, со временем привлекут к нам и авангардную молодежь.
Конечно, в репертуарном театре есть свои законы, но я все же стараюсь построить эклектичный репертуар, который привлекает разные слои общества. Мы устраиваем театральные фестивали, разные встречи, что поддерживает интерес к нам. Мои враги говорят, что эклектичный театр – это неправильно, что искусство должно быть чистым. А я считаю, что эклектика – путь современного театра. Надо делать разные постановки, в разных вкусах, но должна быть норма.
– В России тоже все чаще стали говорить о нормах, но неизбежно дело заканчивается санкциями либо цензурой…
– Я не про цензуру. Должно быть элементарное чувство стыда, которое не дает тебе перейти какую-то нравственную грань.
– Стало быть, внутренняя цензура?
– Можно и так сказать. Стыд, совесть в мое время были каким-то мерилом. А сейчас много мерзости на сцене. Думаю, что это потому, что среди режиссеров много «графоманства». То есть люди берутся ставить спектакли, даже не имея представления, как это делается. В шекспировском «Гамлете» знаменитый монолог «быть, или не быть» порой делают диалогом. Наверное, режиссеры считают, что они талантливее Шекспира, если додумались до такого. И им не стыдно. Я не берусь их судить, но я замечаю, что публика сейчас опять скучает по стыду, по порядку, по классике, по определенному дресс-коду. И это заметно, потому что публика охотнее приходит именно на спектакли, где нет распущенности.
– Пан Энглерт, а в современных постановках вы играете?
– Сейчас невозможно работать в одном направлении. Я играю в пьесах, которые пусть и не в моем вкусе, но они интересны. Я играл Тезея в «Федре», и чтобы я выглядел откровенно смешным, режиссер предложил мне надеть памперс и цирковую блузу. Режиссер думал, что я буду протестовать. Но я не сказал ни слова, и еще для пущей убедительности комического образа нацепил в оба уха длинные серьги. Режиссер от меня, старого актера классической школы, такого не ожидал. А я считаю, что с видением режиссера актер всегда должен соглашаться. На правах художественного руководителя театра я никогда не вмешиваюсь, не диктую режиссеру. Но один раз, когда режиссер решил поставить оральный секс в метре от публики, я попросил его перенести это в дальнюю часть сцены. Я сказал, что для искусства нет запретных тем, но нельзя подавать все так откровенно и даже провокационно. Кстати, я тоже играл в том спектакле.
– Так все-таки: с одной стороны, вы говорите о внутреннем цензе, а с другой – утверждаете, что на сцене нет запретных тем.
– Спектакль может быть эстетически не в моем вкусе, но если он художественно полноценный, то я свой вкус прячу подальше.
– Как вам кажется, вы в больше степени: актер, режиссер, чиновник?
– Чиновник – самое ужасное. Хотя регалий и званий у меня немало: для  надгробной плиты достаточно. Это шутка. Конечно, все исходит из актерства, это моя главная профессия.
– В одном из интервью вы сказали, что театр сродни церкви. Потому что там и там обнажаются души?
– Я говорил о польском театре. У нас ведь были времена, когда страна была разделена: часть ее находилась под Россией, часть под Австро-Венгрией, часть под Германией. Полякам запрещали говорить на родном языке. Только в костеле и в театре это разрешалось. Потому люди тянулись в костел и в театр, чтобы не потерять себя. Церковь и театр выходили за пределы своих полномочий, потому что люди приходили туда не только молиться или смотреть искусство. Они шли почувствовать свою силу.
– Вы интересуетесь тем, что происходит в политической жизни России, в мире вообще?
– Политику не люблю. Не люблю, потому что всю свою жизнь я вынужден находиться в самом сердце политики. Я работал и в оппозиции, потом в свободной Польше, был в сейме. Но я понял, что не могу работать в политике, потому что там невозможно оставаться свободным: ты становишься ангажированным. А я всегда стараюсь сохранить себя. Я индивидуалист. Я никогда в жизни не состоял в партии. И пионером, кстати, не был. Я не люблю коллективный спорт. Я считаю политику чем-то абсолютно отвратительным. И меня в Польше знают, как человека, которого невозможно купить. И меня за это уважают. Я считаю, что театр должен стоять в стороне от политики, не быть политической трибуной.
– Ваша актерская карьера началась, как известно, в 14 лет – со съемок у Анджея Вайды (фильм «Канал»). Сейчас, став режиссером, вы понимаете, что именно в вас разглядел Вайда?
– Ничего особенного. Меня выбрал не Вайда, а его помощник по актерам. Режиссер меня увидел уже на съемочной площадке. Я играл мальчика-связного. Речь в фильме шла о варшавском восстании 1944 года, когда поляки восстали против фашистских оккупантов. Эта тема близка мне, потому что в восстании участвовали мои родители. А мне в ту пору был всего год от роду. Я, разумеется, ничего не помню, но мама мне потом много рассказывала. И когда я был подростком, как раз лет в 13-14, у меня были угрызения совести, что я в военное время не погиб за отчизну. А сейчас мне эти мысли кажутся смешными. То был юношеский максимализм, очень наивный.
– Но одним фильмом история вашего сотрудничества с Вайдой не ограничилась, в 2007 году вы играли в его «Катыни»...
– Между этими двумя фильмами прошло пятьдесят лет. Целая жизнь. Видите, как долго Вайда ко мне присматривался? Значит не таким уж талантливым мальчиком я был. В «Катыни» я вырос уже до роли генерала. Вайда увидел во мне военного интеллигента и благодаря своему внешнему виду, и внутреннему содержанию. «Коллегам лишь кажется, что они живут, а вы живете по-настоящему», – сказал он мне тогда. Я всегда стараюсь жить по-настоящему. Как актер, играю с удовольствием, любые свои роли и не думаю о том, как отреагирует на это публика. Правда, работа в кино для меня не так важна, как на сцене. Театр занимает в моей жизни главное место. 

  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • «Эта история про время, которое ломает человека»

    Валерию Зазулину 22 года. Это его первое интервью – по поводу первой в его биографии  главной роли. В начале декабря на Малой сцене МХТ им. Чехова прошла премьера спектакля Уланбека Баялиева «Сахарный немец» по роману Сергея Клычкова. ...
  • «Выдающаяся актриса и потрясающий нежный человек»

    Широкая популярность пришла к Алисе Фрейндлих после выхода на экраны фильма «Служебный роман», хотя театралы Ленинграда знали и любили актрису задолго до этого события. Творческий путь начинала в Театре им. Комиссаржевской, затем были Театр им. ...
  • «За жизнью ее героинь можно наблюдать бесконечно»

    У великой Алисы Фрейндлих - юбилей! Обычно я остерегаюсь называть даже самых выдающихся артистов великими — и слово обносилось от частого употребления не по делу, и, на мой взгляд, великих — единицы, даже не единицы, а один или два. ...
  • «Первая скрипка»

    «Первая скрипка» петербургской сцены. Миниатюрная и безупречно «настроенная». Она лицедействовала с малолетства, обустроив первый театр между тремя ножками рояля. Она дирижировала все симфонии и пела все оперы, стоя на табуретке у радиоточки. ...
Читайте также