Александр Молочников

«Театр – это очень смелое искусство»

 
Александр Молочников. Родился в 1992 году в Петербурге. Закончил Аничков лицей и актерско-режиссерский курс Леонида Хейфеца в ГИТИСе. С 2012 года — актёр МХТ им.Чехова. Дебютировал в роли Вронского в спектакле «Каренин». Играл главную роль в спектакле Василия Бархатова «Новые страдания юного В.». Играет в спектаклях: «Сказка о том, что мы можем, а чего нет» М.Гацалова, «Пиквикский клуб» Е.Писарева, «Лес» К.Серебренникова, «Удивительное путешествие кролика Эдварда» Г.Черепанова. За роль фарфорового кролика получил XIX Премию Олега Табакова. На Малой сцене МХТ поставил спектакль «19.14» – одну из самых заметных премьер сезона.
Артист «раннего развития». В 14 лет дебютировал в Театре комедии им. Акимова, в 22 – уже поставил спектакль в МХТ им. Чехова. В труппу главного театра страны его взяли по умолчанию и с ходу дали главную роль. Сам Александр Молочников называет себя авантюристом: проводит журналистское расследование в «Щуке», читает стихи на Майадане, выпускает премьеру о Первой мировой – и кажется, знает секрет быстрого успеха. Но не выдает.
- Говорят, на съемки ролика «19.14» ты подрядил почти весь состав МХТ, играющих и не играющих.
- Откуда ты знаешь? Конечно, не весь, но почти всю служебную часть – бухгалтерия, цеха. Это было начало июля, и большая часть труппы в отпуск ушла. Страшно всем благодарен, и присоединившимся актерам тоже, среди них и именитые, сейчас страшно имя назвать… Получился самостоятельный «трейлер», сделанный по событиям, на которых строится спектакль, но никак со спектаклем не пересекающийся. Нужна была реклама, но не хотелось делать нарезку репетиций или постить в Facebook о том, как это будет круто.

- Или о том, как вас запрещают.
- Опасный поворот… Скандала точно не хотелось. Реклама – это совершенно нормальная история. Но мы затеяли ее как попытку творчества. Возникло желание снять маленькое кино. Это было весело. Огородили Камергерский, толпа сбежалась посмотреть, что происходит. Кстати говоря, я был очень впечатлен нашей массовкой. Снимаясь периодически, вижу, как это происходит: за деньги, очень формально и не талантливо. А здесь собрались люди, которые все время вроде «около сцены», но не выходят на нее, – и для них, действительно, это было приключением. 50 человек с горящими глазами – это сумасшедшая энергия, не знаю, где еще такое найдешь! Я, на самом деле, первый раз работал с таким количеством людей. Вроде получилось.

- Табакова пытались привлечь?
- Нет, но он, кстати, был привлечен в другой роли, когда Первый канал кинул Ice bucket challenge.

- Олег Павлович, по-моему, скромно в стороночке стоит.
- А, по-моему, смешно, что Олег Павлович стоит по фону, как статист.
- Евгений Писарев значится как худрук постановки «19.14». Как строилось его художественное руководство? Как зоны ответственности делили?
- Писареву я очень благодарен, потому что он не пытался вместо меня репетировать с артистами. Ему удалось руководить на уважительной дистанции: я показывал ему спектакль блоками, мы вдвоем это обсуждали, и он давал профессиональные советы. Это была инициатива руководства. И, по-моему, очень логично, что они не стали слепо мне доверять, не имея никаких гарантий, что мальчик 22-х лет без опыта и без режиссерского образования не подведет.

- И как ты их убедил? За неделю подготовил эскиз, как это практикуют на режиссерских лабораториях?
- Нет, скорее, письменную заявку. Французский партнер театра Ольга Тарарина «занесла» идею – сделать спектакль о Первой мировой, потому что ей 100 лет, и мне было сказано: «Подумай, что бы это могло быть», – руководство было немножко в курсе, что мне интересна режиссура. Мы поехали в Париж, ходили в музеи, встречались с историками. Сначала думали, что это будет пять одноактных пьес, сделанных разными драматургами по военным фотографиям.

В течение месяца я связался почти со всеми, кто пишет в стране, от Иванова и Гришковца до Мульменко и Елизарова. Но кончилось все тем, что пришлось писать самому. В процессе поиска авторов я разработал синопсис, который во многом похож на конечный продукт. Единственный, кто согласился и увлекся именно этим вариантом, был Саша Архипов, с которым мы, собственно, все и накатали.

- И что дала «экспедиция» в Париж? Что добыли для спектакля?
- Мы поехали на три дня, на самом деле. Общались с очень толковой девушкой, историком, она больше рассказывала о гомосексуализме во время Первой мировой. Но эта тема не вошла в спектакль. В музее Первой мировой посмотрели, как выглядят окопы в разрезе: французские – нейтральная территория – немецкие. И в общем-то это повлияло на пространство: вторая половина спектакля повторяет эту структуру. Вроде едешь за фактами – получаешь картинки.

Вообще ноги всем моим придумкам приделал художник Николай Симонов, без него бы это было студенческим спектаклем.
- Первую мировую называют войной нового поколения. Почему?
- Война на пике технического прогресса. Для солдат все страшные новшества были, как для нас НЛО. Пулемет, например. Если раньше ты видел, кого убивал с прицела или закалывал штыком, фактически видел в лицо, то теперь стрелял в черные точки – и они падали или не падали. Может, ты один весь полк положил, а может не попал ни разу. Война приобрела обезличенный характер. Переворот сознания.

В Европе окопов не было до Первой мировой. Из уютных парижских квартир с багетной лавкой за углом люди в течение дня попадали в окопы с крысами и вшами. Самое страшное – никто не знал, когда начнется и закончится атака.

В Англии были, так называемые, «батальоны друзей», когда с футбольного поля забирали целые команды. Те шли по улицам и бодро зазывали своих одноклассников. Поэтому вымирали кварталами. Появилось огромное количество новых травм. Многие говорили, что в госпитале страшнее, чем на фронте. Психбольница первая открылась в Париже во время Первой мировой войны.

- Почему в спектакль попали только французы и немцы? Россию вы намеренно, из дипломатических соображений обошли стороной?
- Жанр кабаре предполагает условность. В данном случае условность враждующих сторон. Если одна из них – Россия, для нашего зрителя это уже не условно. Ну, а вместо французов и немцев могли бы быть, на самом деле, англичане и турки. Все это нечто далекое. В спектакле ведь эти стороны очень гротесковые, выстроенные на стереотипах.

- Англичане, кстати, все время играют по одним геополитическим правилам: они пытаются ссорить остальных.
- Может, лучше ссорить других, чем ссорить свой народ с другими?

- Марина Давыдова (главный редактор журнала «Театр» - «Т») как-то забросила «яблоко раздора», и режиссеры все никак не разберутся между собой, спорят: можно научить режиссуре или нельзя и пытаться не надо?
- Да, ходит слух, она хотела закрыть режиссерский факультет ГИТИСа. Я бы на нее обиделся сильно. Вообще интересно, что ты у меня спросила – я ж не учился режиссуре. Но уверен – мне бы ничего не удалось, если бы я не крутился на режиссерском факультете, не слушал великого для меня человека Леонида Хейфеца – получая базовую теорию, именно режиссерскую, наблюдая за практикой однокурсников. Хотя, понятно – база не универсальна. Серебренников вообще не учился в театральном.

- Как и целый ряд передовых европейских режиссеров.
- Ну да, а многие учились: и Додин, и Някрошюс. И, кстати, Богомолов.

Я тут не согласен с категоричностью заявлений: «закрыть Малый театр», «запретить режиссерское образование». Ну, а что это дает? Есть ведь и другие очень категоричные люди, которые кричат: «Прочь из режиссуры люди без образования!». Эта категоричность красиво и резко звучит, привлекает внимание, но меня лично отталкивает.

Нет универсального ответа на вопрос: как стать режиссером? Но очевидно, что знание базы, которой ты можешь и не пользоваться, нужная вещь. Пикассо же, как известно, в двенадцать лет рисовал и выставлял на конкурс вполне традиционные картины.

- Он, кстати, не доучился в академической школе в Барселоне. Бросил.
- Ну, хорошо, Гротовский не доучился на режиссерском факультете. Может, ему это было не нужно. Но я уверен, что Волкострелов был бы иным, не отучись он четыре года у Додина. Чтобы делать от противного, надо сначала понять, с чем именно ты входишь в конфликт.

- С чем вообще приходится бороться молодому режиссеру?
- Актеры сомневаются, что ты имеешь право даже пытаться их заинтересовать. Это студенты бросаются во все, но уже к четвертому курсу тратят свое время избирательно: «Жизнь проходит, а я занимаюсь черт знает чем». У актеров развиваются те же мысли: «Вот, заставили «впрягаться» в спектакль. А что скажешь? Подневольное существо. И это еще на три месяца, блин…Я буду здесь сидеть, а мог бы сниматься у Спилберга». Это нормальные ощущения. Они и во мне есть как в актере.

- Какие страхи есть у актеров главного театра страны?
- 120 человек. Тебя интересуют страхи Константина Хабенского или стажера Братова?

- Мне интересуют страхи молодых актеров, которых в твоем спектакле предостаточно.
- Они бесстрашны. Система МХТ выстроена таким образом, что все работают с очень разными режиссерами, поэтому открыты разному театру. Когда, к примеру, приходит Марат Гацалов и говорит, что надо играть в четырех комнатах одновременно, все достаточно быстро принимают правила игры. И делают то, что непривычно зрителям, с ощущением, что надо только так, а не иначе. У многих есть понимание, что театр – это очень смелое искусство.

- Насколько тяжело тебе было интегрироваться в систему МХТ, где большинство труппы – выпускники Школы-студии МХАТ?
- Мне очень повезло. Василий Бархатов сразу взял меня на главную роль и весь спектакль «Страдания юного В.» я почти не уходил со сцены. Но надо отдать должное, даже если в театре были кривотолки – почему это парень из ГИТИСа играет, неужто своих нет – до меня ни слова не дошло.
- Не знаю, как выпускники ГИТИСа, а выпускники Щукинского училища – по статистике – наименее востребованы. Как думаешь, чем это можно объяснить?
- Если бы мне надо было что-то запретить – я бы начал с педагогов, которые говорят плохо о каких-либо театрах и не рекомендуют студентам куда-то ходить. А я знаю, что в некоторых театральных вузах это делают. На режиссерском факультете ГИТИСа – нет. Хейфец мог дать не самую лучшую оценку, но десять раз оговориться, что это его личное мнение. Он очень хотел, чтобы мы как можно больше смотрели и развивали собственный взгляд на то, каким должен быть театр.

А первокурсница Щукинского училища мне недавно заявляет: «Я не люблю современный театр». Ты только задумайся, она не говорит: «Мы – современный театр, а весь ваш «новодел» яйца выеденного не стоит», – или: «Еще посмотрим, кто из нас современный театр». Это все равно, что дантист скажет: «Я не признаю современные технологии, предпочитаю щипцами драть», – но кто же к нему пойдет? Это катастрофа. Сейчас взращивается целое поколение, которое, выпускаясь, отрицает саму попытку сделать что-то небанальное. Случай с девочкой кажется частностью, но заходя в «Щуку», понимаешь. что таких целый институт.

Мне кажется, загонять студентов в рамки своих представлений о театре просто преступно. Как и нелепо говорить: «Ни в коем случае не ходите в Малый театр или МХАТ Горького». Хочешь – иди и сам делай для себя выводы.

- Как ты относишься к делению театрального сообщества на кланы: темная сторона – светлая сторона?
- Особенно четко водораздел проходит в Facebook. И, по-моему, перекосы есть, опять же, с обеих сторон. Если критик позволяет себе нелестно написать о спектакле, который признан «продвинутой» частью тусовки, на него сразу выливаются тонны текста, где ему дают понять, что он не прав, совсем не эрудирован и причислен к «нерукопожатным». Но все выпады прогрессивной театральной общественности в Facebook невинны, по сравнению с заявлениями консервативной. Ведь они звучат с федеральных каналов.

Одно дело писать на своей страничке, а другое – выступать в прайм-тайм на «России1», понимая, что каждое слово имеет или может иметь конкретные последствия для коллег. Можно сколько угодно от них открещиваться, но это – коллеги. Забавно, что многие, кто ходит со Станиславским на хоругвях, не очень соблюдают пункты главы «Этика».

После того, как Павел Любимцев вышел в эфир пропагандистской передачки Дмитрия Киселева и обильно поливал Серебренникова с Богомоловым словами «отвратительно», «омерзительно» и т.д., я взял камеру и поехал в «Щуку».

Мне было интересно, есть ли в институте люди, которые перестали с профессором Любимцевым здороваться. Нет. Оказалось, абсолютно все, студенты и молодые педагоги, зомбированы и уверены, что Серебренникова, Богомолова и других непрофессиональных «новаторов» надо запрещать. Причем сами открыто говорят, что на спектакли не ходили. Это типично: «Пастернака не читал, но осуждаю». Все это, конечно, следы компостирования студенческих мозгов.

- Вокруг понятия «театральная традиция», хранителем которых себя, видимо, считает профессор Любимцев, идут постоянные бои. Эта «традиция» – миф или реальность?
- Очень сложный вопрос. Конечно, есть традиции, но стоит ли их навязывать? Вообще, в связи с этим меня сильно впечатлило вот что: когда ездил учиться в Голливуд, зашел в книжный: там целые стеллажи книг об отце наших традиций К.С. Станиславском. Каждый артист в Америке знает эту фамилию. И ученики той школы, куда я ходил, пользуются его инструментами более осознанно, чем я. Вот это и есть сохранение традиций – постоянная практика, а не крики о том, как важно помнить о Константине Сергеевиче.

Еще, конечно, впечатляет, насколько серьезно они работают. Смотришь и понимаешь, что наш кинематограф – сплошное раздолбайство.

- И с чем это системное, насколько я понимаю, раздолбайство связано?
- Это замкнутый круг: от продюсеров до световиков.

Продюсеры боятся рисковать. Но и актеров, в том числе меня, есть в чем упрекнуть. Когда приходишь на кастинг в Голливуде, в коридоре висят айпады со списком артистов, их агентов и временем кинопроб. Каждого встречает человек с американской улыбкой: «Проходите». Но если ты опоздал на 5 минут, тебе говорят с той же улыбкой: «Простите, нет». И никаких переносов. У нас можно опоздать на кастинг на час-два, и тебя будут ждать. И так во всем.

- Работа в киноиндустрии есть в ближайших планах? Может быть, сам планируешь снять кино? 
- Сейчас поеду на месяц во Францию. Критик Роман Волобуев снимает фильм на троих, в доме на побережье. И кино буду снимать, если все срастется. Про проводы в армию.

- Сам, наверно, армию только в фильмах видел? 
- Если уж мы об этом заговорили, у меня была эпилепсия в раннем возрасте. На медкомиссии это учли. Достоевский же говорил, что эпиприступы – это его связь с Богом. Но у него были страшные, с пеной у рта, а у меня – маленькие, я просто говорить не мог. Наверно, и таланта у меня, в сравнении с Федором Михайловичем, столько же, сколько было эпилепсии – прямо пропорционально (Смеется).

- «19.14» – твой режиссерский дебют. А свой актерский дебют помнишь?
- В 14 лет я сыграл на профессиональной сцене, в Театре комедии имени Акимова. Это большое везение: попал в спектакль по «Старшему сыну» Вампилова и к серьезным актерам – главные роли были у Равиковича и Мазуркевич. Но три месяца репетиций я каждое утро просыпался с мыслью, что не хочу просыпаться. Шел на репетиции, готовясь к справедливым унижениям – и получал! Но это преодоление, кстати, помогло не пасовать в ГИТИСе. И пока достаточно стойко получается отражать удары. А они есть. И в институте их было много. Хейфец мог просто уничтожить.

- Ты же говорили, что он демократичный педагог…
- Мне кажется, чтобы обрести свободу, нужно сначала осознать свою никчемность. Это правильная педагогика. Помню, я был в таком зажиме и мне так стыдно было находится в аудитории, что у меня колени сводило. Хейфец прислонился ко мне – нос в нос – и закричал: «Ты мне понимаешь?! Алло!», – и тряс за плечи. Несколько дней потом хотелось просто прятаться в туалете. Процесс обмакивания происходит постоянно. Но, уверен, это один из способов, которые работают.

- В театре то же самое происходит?
- В той или иной степени. Когда только начинал «19.14», были провальные репетиции. Кстати, Фокин классно сказал: «На тебе потопталось руководство, артисты по тебе проехались, ты превратился в лужу, ушел вечером. Но утром приходишь в пиджаке и чистой рубашке, как будто ничего не было. И люди не понимают: что произошло? Почему он жив? Это правило». Но мне повезло – все было совсем не так жестко.
- Какие-то правила поведения в театральном обществе Хейфец вам формулировал?
- Он очень не любит театральные понты и говорит, что перед началом спектакля режиссер не должен показываться зрителю, а это часто бывает, когда всем видом дают понять: «это моя постановка». Один раз перед началом спектакля зритель передвинул столик – в «19.14» перед сценой стоят столики, как в кабаре – и я, подняв до носа ворот свитера, прополз, прижимаясь к полу, сказал «подвиньте» и отполз обратно. Лишь бы не маячить перед зрителем.

Вообще Хейфец верно дал понять, что человек, который спокоен за свою работу, особо о ней не распространяется, а человек, который чувствует свою нереализованность, постоянно вопит.

- Чьи мнения о премьере были для тебя самыми важными?
- Папа. Он дико современный человек. Все детство мы ездили с ним автостопом по Европе, и не только. Он очень эрудированный, разбирающийся, как и его родители, в современном театре, литературе. С очень хорошим, как мне кажется, вкусом. Нахожусь под очень сильным его влиянием. Последнее время у нас, слава богу, возникают разногласия, но раньше я повторял все, что он говорит, если быть честным.

Помощник Табакова Ольга Хенкина. Она для меня безусловный авторитет. Мне кажется, у нее очень трезвый взгляд на современный театр. Причем объективный. Она может увидеть плюсы в том, что ей кажется неприемлемым, минусы – в прекрасном, и может именно разобрать.

- Ты бы назвал себя авантюристом?
- Да, однозначно. Я в Африку ездил автостопом, на месяц, из Южной Испании в Южный Сенегал, 5000 км через Сахару. Чуть было не угодил в тюрьму на 10 лет: ночью нелегально пересек границу на осле. Я даже этот спектакль считаю авантюрой. Человек без режиссерского образования начинает репетировать с актерами, сам пишет пьесу по сложной теме. Меня спрашивают: «Как у тебя все получилось?» Как говорил покойный Леша Девотченко: «Выучил текст – и х…шь». И это правильно. Просто х…шь. Иногда повопишь на других – и вроде получилось.

- Самоутверждался?
- Самоутверждался. Я периодически ловил себя на том, что начинал прессовать актера. Самое страшное, что иногда это были актрисы, только пришедшие в театр.

Но по сути можно кричать, просто прессуя человека, а можно пытаться криком как бы «вбросить» энергию. Это очень тонкая штука. Мне запомнилась фраза Бутусова о том, что необходим конфликт. Как бы не хотелось ругаться, ты должен сказать человеку, что он не прав. Если для тебя это болезненно, то стоит завязывать с профессией. Мне эта установка помогала вначале, потому что бывают катастрофические ситуации, когда на репетиции – тухляк: ничего не происходит, все пробуют, обозначая, как, опять же, Бутусов говорил, «договариваются о том, что будет, когда придет зритель».
Вот ты пришел с Камергерского репетировать войну. Как это сделать? Я понимаю, что должен всех вздрючить, вздрючить воздух, чтобы нормальное пространство стало патологичным – и в нем можно было делать неорганичное самому себе. Но есть и другие методы. Есть чудо-артисты, Артем Быстров, Ростислав Лаврентьев. Они не могут репетировать в полноги – и все вокруг начинают подтягиваться.

Да и остальные в какой-то момент поняли, что не вкладываться – неинтересно. 

- Сейчас, после целой обоймы премьерных показов, наверно, уже можно спросить: доволен результатом?
- Посмотреть свой спектакль, действительно, тяжело. Я один раз выскочил на Камергерский, стал заламывать руки. Сидят 270 человек, уважаемый тобой режиссер, просто близкие люди, и смотрят совсем не то, что тебе хотелось. А ты ничего не можешь сделать. Хочется остановить и перемотать. Гинкас однажды во время прогона на зрителей, по билетам, закричал: «Что она вообще играет?!» Как раз в МХТ он ставил. Это известная история.

Это я к тому, что трудно быть просто довольным. 

  • Нравится

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Также вы можете войти, используя аккаунт одной из сетей:

Facebook Вконтакте LiveJournal Yandex Google Mail.ru Twitter Loginza MyOpenID OpenID

Самое читаемое

  • Валерий Фокин: «Мы теряем человеческий облик»

    В С.-Петербурге в главном штабе Эрмитажа состоялся круглый стол на тему «Ответственность перед культурой», главными спикерами которого стали художественный руководитель Александринского театра Валерий Фокин и гендиректор Эрмитажа Михаил Пиотровский. ...
  • «Ночь театров»-2017

    Общегородская акция «Ночь театров» по традиции состоится в канун Международного дня театра, который отмечается 27 марта. Как ранее сообщал «Театрал», старт акции будет дан на Московском культурном форуме. ...
  • «А навстречу мне шел Качалов»

    Она поступала во МХАТ еще при жизни Станиславского, репетировала в спектакле Немировича-Данченко, играла на сцене с Грибовым и Тархановым, Тарасовой и Степановой, приятельствовала с Книппер-Чеховой, была супругой адмирала Северного флота Арсения Головко…   Человек удивительной судьбы и на редкость жизнерадостного характера, Кира Ивáнова (девичья фамилия) служит в Художественном театре 80 лет, а как педагог Школы-студии МХАТ воспитала целую плеяду замечательных артистов, среди которых – Николай Караченцов и Вячеслав Езепов, Марина Голуб и Альберт Филозов, Игорь Золотовицкий и Владимир Машков…   В последние годы в связи с неважным самочувствием Кира Николаевна не выходит из дому. ...
  • Прерванный полёт

    В среду, 29 марта, в 14 часов в портретном фойе МХТ им. Чехова состоится презентация книги, посвященной Марине Голуб – актрисы, чья жизнь трагически оборвалась 9 октября 2012 года.   В память о Марине Григорьевне Художественный театр и дочь актрисы Анастасия Голуб решили собрать воспоминания. ...
Читайте также


Читайте также

  • Валентин Гафт: «Говорил с Далай-ламой 45 минут»

    Вечер Валентина Гафта «Театр – чем он так прельщает…» оказался неотделим от воспоминаний: артист рассказал о родном театре, о друзьях и коллегах – о тех, кого уже нет с нами.    Поэтическую программу Валентин Иосифович открыл стихотворением «Театр», которое посвятил Дворцу на Яузе, где в настоящее время «Современник» играет свои спектакли. ...
  • «Для американцев Чехов – это бог!»

    В театре «Школа современной пьесы» наградили победителей международного конкурса русскоязычной драматургии «Действующие лица». Из 403-х пьес жюри и молодые режиссеры отобрали десять работ. В числе счастливчиков оказался Александр Углов, который живет в США, но смог лично прилететь на награждение. ...
  • Ирина Корчевникова: «Мы решили восстановить справедливость»

    21 марта отмечается Международный день кукольника. Специально к этому событию Театр кукол им. Образцова организовал собственную награду, которой будут отмечены 16 сотрудников, отдавшие сцене больше 40 лет своей жизни. В преддверии церемонии «Театрал» поговорил о нынешней жизни театра с директором Ириной КОРЧЕВНИКОВОЙ. ...
  • Владимир Урин отмечает юбилей

    В воскресенье, 19 марта, гендиректору Большого театра Владимиру Урину исполнилось 70 лет.   «Главный театр страны вы возглавили четыре года назад, а на днях президент страны продлил ваши полномочия, – говорится в поздравительной телеграмме, которую отправил Владимиру Урину председатель СТД РФ Александр Калягин. ...
Читайте также