Андрей Звягинцев: «Общество само спасает себя в государстве, которому плевать на человека»

 
Праздники подходят к концу, а мы продолжаем напоминать читателям главные тексты «Театрала» за минувший год. В сегодняшней подборке – творческая встреча с режиссером Андреев Звягинцевым.

***


В 2018 году исполняется 15 лет с момента выхода дебютной картины Андрея Звягинцева «Возвращение». Первый же фильм режиссера заслужил международное признание, получив целый ряд премий Венецианского кинофестиваля, в числе которых и приз за дебют, и главная награда «Золотой лев». За этим последовали еще четыре картины, каждая из которых стала событием мирового кинематографа, прошла фестивальный путь, а в этом году сам Андрей Звягинцев стал одним из девяти членов жюри Канн. С этой темы и началась встреча в киноклубе «Эльдар», на которой режиссер ответил на вопросы зрителей. 

– Андрей Петрович, какое самое сильное каннское впечатление?
 
– Прежде всего, быть в жюри – большая ответственность. Возможно, твоя оценка решает чью-то судьбу. Это в некотором смысле давит. Однако итоговое решение – это совокупность частных мнений. Могу сказать, что я удовлетворен им, но не счастлив. Потому что были картины, которые, на мой взгляд, заслуживали большего. 
 
На первой же встрече [председатель комиссии актриса] Кейт Бланшетт сказала, что нам следует быть предельно честными, искренними и абсолютно открытыми к диалогу. Но сами понимаете, что такое европейцы, американцы и австралийцы – они очень деликатны и лояльны. Если картина им не нравится, они непременно найдут в ней что-то, что все-таки показалось интересным. Было много политкорректностей. В общем и целом, получалась «вата» – не было ясности, имеем мы дело с большим событием в мире искусства или наоборот с событием, которое, в общем-то, может остаться за бортом. 
 
Как сказал мне один человек, стать членом жюри Каннского кинофестиваля – это жизненное достижение. Когда я спросил, что это значит – «жизненное достижение», он ответил, что такая возможность выпадает только один раз. А я про себя подумал – и слава богу. Потому что снова попасть в эту мизансцену – незавидная задача. В очередной раз порадовался за простого зрителя, которому не нужно ни с кем согласовывать ни свой восторг, ни свое негодование. 
 
– Каковы ваши личные критерии? Что для вас было важно оценить в фильме? 
 
– Главный критерий – это искусство. Я откликался на ту или иную картину сердцем и каким-то эстетическим чувством. Она должна была взволновать, захватить зрелищем и силой выражения идеи. 
 
– Как вы оцениваете программу основного конкурса? 
 
– Признаюсь честно, я впервые смотрел всё. В этом заключалась моя обязанность. Прежде я присутствовал только на премьере собственной картины, затем два дня работал с прессой и уезжал из Канн – хотя бы для того, чтобы не сравнивать себя с другими, не соизмерять и, что называется, быть над схваткой. Тем более что результат может быть абсолютно любым. Убежден: если даже половину экспертов заменить на любых других, по тем же самым картинам почти наверняка будут вынесены другие решения. Поэтому, на мой взгляд, главное с фильмом произошло, когда его пригласили на конкурс.
 
– Андрей Петрович, вы учились на актерском факультете в Новосибирске, затем – на актерском факультете в Москве. Почему в итоге все-таки решили стать режиссером? Что вас подтолкнуло?
 
– Музей кино и фильм «Приключение» Антониони. Эта картина, которую я увидел на втором или третьем курсе ГИТИСа, перевернула мое сознание, показала, каким невероятным потенциалом диалога с аудиторией обладает киноязык. Всегда подчеркиваю, что это моя главная встреча с кино. Буквально на следующий год в Москве открылся Музей кино, где Наум Клейман показывал величайшие фильмы за всю историю – от Гриффита до Бергмана, от Брессона до Мидзогути. Я ходил туда несколько лет. Это и были мои университеты.
 
– Как вы думаете, задача кинематографа в том, чтобы ставить вопросы или отвечать на них? 

– Мой ответ – в самих фильмах, и он очевиден. Конечно же, ставить вопросы. Так меня учили в школе преподаватели великой русской литературы. 
 
– Ваши фильмы и сценарии основаны на реальных событиях?
 
– Скорее нет. Все-таки это фантазия. Она может родиться из чего угодно – рассказа или газетной строки. Разве что импульсом к написанию «Елены» послужила подлинная история, однако лишь отчасти. «Возвращение» снято по сценарию Александра Новотоцкого и Владимира Моисеенко. Насколько он автобиографичен, нужно спросить у них. В основе «Изгнания» – повесть Уильяма Сарояна. «Левиафан» был вдохновлен трагической историей, случившейся в Америке. А «Нелюбовь» – 
чистый вымысел. 
 
Рождению этого фильма предшествовали четыре года, когда мы безуспешно пытались добиться приобретения прав на ремейк «Сцен из супружеской жизни» Бергмана. В течение всего этого времени где-то на периферии сознания маячила история разводящихся родителей, осознавших пустоту и невозможность жить дальше. А летом 2015 года мой ближайший соратник сценарист Олег Негин наткнулся на статью о поисково-спасательном отряде «Лиза Алерт» и прочел историю создания этого волонтерского движения. 
 
Так что драйвером для «Нелюбви» стало существование такой вот гражданской инициативы снизу, когда общество само спасает себя в государстве, которому плевать на человека. Это движение намеренно не входит в отношения с государством, чтобы оставаться независимым во всех смыслах слова, в том числе финансовом. Участники ничего не получают за свою работу. С их стороны это жертва, отдание своего свободного времени на алтарь чужой беды. И они поразительно результативны. За 2016 год в нашей стране пропало 6150 человек. Это только те, чьи родственники дошли до «Лизы Алерт». Если проводить экстраполяцию, их будет значительно больше. Так вот, из этих 6150 человек 89% были найдены живыми. Возвращаясь к вопросу, истории рождаются буквально из воздуха. Но твою фантазию толкает жизнь. 
 
– В каждом вашем фильме есть конфронтация мира детей с миром взрослых. Почему? 
 
– Не люблю, когда говорят: «И вот, режиссер снова взялся за тему семьи». Мне и в голову не приходило за нее браться. Я никогда не двигался стратегическим курсом, последовательно отражая определенную тему. Ты не выбираешь замыслы, ты просто ждешь, когда случится что-то, что заставит твое сердце биться. Возможно и существуют какие-то бессознательные токи и мотивы, которые в тебе играют, но выделить продуманную стратегию, о которой можно было бы сказать что-то внятное, я не могу. 
 

Что же касается темы отцов и детей, возможно, мой ответ будет своего рода спекуляцией, игрой в слова, но он звучит очень просто: семья – это место, где мы абсолютно, тотально обнажены. Это на людях ты можешь прикидываться хорошим – весь такой в пиджаке, с микрофоном. А дома ты на передовой, где являешь свое истинное лицо. В этом смысле это место сосредоточия всех вопросов бытия человека. Здесь совершаются главные битвы. 

 
– Ваша картина «Левиафан» в свое время вызвала восторженные отклики западной прессы, однако в России вокруг фильма разгорелся скандал. Чем вы объясняете такую полярность реакций?
 
– Мы стали какими-то нетерпимыми, агрессивными, легко воспламеняемыми. Но мне не особенно хочется вновь входить в эту реку. Фильм случился, прошел с большим успехом, и теперь я уже очень далек от этих треволнений. В общем-то, я и тогда старался пропускать их мимо себя. Мне как-то хватило рекомендации выйти на Красную площадь, встать на колени и попросить прощения у всего русского народа. Сделал мне один персонаж такое предложение, от которого я, признаться, отказался.
 
– У фильма «Возвращение» в этом смысле была счастливая судьба, однако в одном из своих интервью вы говорили, что и на него набрасывались. 
 
– Понимаете, я тогда еще не нарастил броню. Мне было 39 лет, но в профессии я был абсолютный новичок без режиссерского образования. Я едва сделал первый шаг и думал, что создал нечто заслуживающее одобрения и внимания. И вдруг – столкновение с реальностью. Конечно же, меня смутила та часть критики, которая отнеслась к картине прохладно. Но надо иметь в виду, что я откликался тогда на то, что ранит. Если бы реакция на первую мою картину была такой, как на «Левиафан», даже не знаю, как бы я это пережил. 
 
– Что для вас было самым важным в главной героине картины «Елена»? 
 
– Очень многое, поскольку этот персонаж является главным объектом рассмотрения. Мы, как под лупой, наблюдаем за тем, как человек незаметно для себя принимает решение о необратимом поступке. Нам хотелось застать ее в этом состоянии выбора. Многие говорили, что фильм о социальном неравенстве. Ну, эта тема, безусловно, присутствует. Но она очевидна. А главный акцент, который мы стремились сделать в этой картине, – то, как человек с легкостью превращается в монстра.
 
Хорошо помню один случай: стою в аэропорту, в руках держу сценарий фильма и случайно обращаю внимание на бегущую строку. Передают новости. Слово в слово запомнил, что там было написано: «Предпринимательница из Подмосковья заказала своего мужа за 40 тысяч рублей». Ну, думаю, привет тебе, Елена. 
 
А ведь невозможно было помыслить, чтобы мы, с нашим культурным наследием, духовным опытом, с Толстым и Достоевским, народом-богоносцем, будет наблюдать такие сокрушительные изменения в человеке. Внезапно спала цивилизованная оболочка, и обнажилось какое-то страшное нутро. Почему так произошло?..  
 
– Какой эпизод фильма «Нелюбовь» был для вас самым сложным? 
 
– Я страшился эпизода с мальчиком, а также двух эротических сцен. Отмечу, что мальчик, игравший Лешу, не знал сюжета и не читал сценария. Он не слышал ругани и страшных слов, которые говорили на кухне родители. Когда мы снимали эпизод за дверью, я предложил ему вообразить, что у него есть мечта, и сказал: «Когда мы будем готовы к съемке, представь себе, что она никогда не осуществится». В абсолютной тишине он стоял в углу и ждал, когда к нему придет это чувство. Как только он ощущал его приближение, тихонечко, не поднимая глаз, кивал мне головой – так мы условились. Он делал это восемь дублей.
 
За ключевую сцену в морге я, в общем, был спокоен – знал, что Марьяна Спивак и Алексей Розин ее сделают. Перед началом съемки я предупредил актеров: сейчас мы уберем целлофан, и вы увидите зрелище. Оно не для слабонервных. Изделие под целлофаном было выполнено из латекса, однако оно вызывало определенные чувства. Без сомнения Марьяна – очень-очень талантливая актриса. Весь длинный кусок, начиная со слов: «Я готова», и заканчивая моментом, когда координатор уводит ее из комнаты, был снят с одного дубля, если не считать технической репетиции, когда мы согласовали перемещения людей с движением камеры и установили свет. Нам удалось поймать спонтанное чувство, будто ты действительно оказываешься в пространстве близости смерти и ужаса. 


На эту сцену был отведен целый съемочный день, и я понимал, что в конце концов мы все-таки добьемся нужного результата. Однако после того, как просмотрел в отдельности те события, которые происходят с героиней Марьяны, а потом те, которые случаются с героем Леши, я понял, что делать второй дубль просто ни к чему. Может, и появится какой-то прибыток, но все-таки это будет уже второй дубль. А этот – единственный.
 
– Что случилось с мальчиком? Он жив? 
 
– Кульминационный эпизод построен таким образом, что не оставляет нам ясности. Но только для того, чтобы дать зрителю возможность самому решить, есть ли надежда. Это ведь не детективная история, которая по законам жанра непременно должна быть замкнутой, закрытой. Мы можем позволить себе так и не дать ответа, чтобы подчеркнуть – эта история не о мальчике, а о его родителях. Это их путешествие к самим себе. К тому зеркалу, которое, возможно, явит всю полноту их катастрофы, их беды, их нищеты. Возможно, это запустит механизм изменения, но может, и нет. 
 
– Актеры для вас – это соратники или исполнители? 
 
– Конечно, соратники. А на время работы над фильмом – закадычные друзья. Актеры – это дух фильма. Без них ничего не получится. Если между вами только контрактные отношения, невозможно коснуться каких-то тонких вещей.
 
– В минувшем году вышло два фильма, которые стакливали лбами и зрители, и критики. Это ваша картина «Нелюбовь» и картина Бориса Хлебникова «Аритмия». Как вы к этому относитесь?
 
– Как-то мы с Борей встретились и посмеялись над этим противостоянием. А вообще, вы знаете, забавная ситуация: два явления оказываются причудливым образом связаны друг с другом – тут развод и там развод. «Давайте-ка мы их сравним», – пишут доморощенные кинокритики из Инстаграма. Было бы странно нам с Борисом в этом участвовать. Поэтому мы просто улыбнулись и посочувствовали друг другу.
 
– Чехов говорил: «Какое счастье любить людей». Вы в этом плане счастливый человек? 
 
– Невозможно, мне кажется, любить людей как массу. Может быть, я ошибаюсь, но думаю, что знаю, почему возник этот вопрос. Не раз слышал в свой адрес упрек, мол, не любите вы людей. А кто-то еще добавляет жару в эту топку – мол, не любите русских людей. Доказывать что-то и оправдываться, я считаю, не нужно.
 
– Как в Канне относятся к русским? Чувствуется ли изгойство из-за политики России? 
 
– В Канне огромное количество гостей, поэтому ответить на этот вопрос сложно. Если речь идет о членах жюри, то на личном уровне мы относились друг к другу с огромным уважением. Да и вообще, я бы не сказал, что испытывал что-то похожее на «изгойство». Конечно, там все в курсе, что здесь происходит. А как относятся? Я думаю, с сочувствием, мол, как же так, что же это у вас там, как-то не по-человечески – держать человека в СИЗО, довести до инфаркта, другого держать под домашним арестом, отнять загранпаспорт… Там отлично знают весь контекст и просто пребывают в недоумении. Я скажу так: люди, у которых все в порядке с головой и с совестью, с огромным уважением и любовью относятся к людям, живущим здесь. 
 
– Что вы можете сказать о недавних нападках в прессе на Алексея Серебрякова после того, как он критически высказался о русском менталитете и современной русской жизни? 
 

– Я поддерживаю Алексея Серебрякова – человек высказал свое мнение. К сожалению, мы оказываемся в пространстве, когда делать это становится опасно. И это тревожный симптом, потому что свободное общество предполагает высказывание всех мнений. Убежден, все, что пригодно и полезно для общества, все, что дает пищу уму, сомнениям, рефлексии по поводу нашего пути, – непременно останется в общественном поле. А всякая шелуха, о которой некоторые думают: «Дай волю – они такого наговорят!», не приживется. Потому что человек наделен природным даром отличать правду от лжи, зерна от плевел. Вся эта охранительность, оградительность на самом деле не более чем политическая мера – стремление заткнуть всякий свободный голос, призывающий критически взглянуть на устройство жизни. 



– Чувствуете ли вы неуверенность в себе? Что делать, если опускаются руки и хочется уйти из профессии? Что мотивирует и выводит из творческого кризиса?
 
– Неуверенность – это здоровое чувство. Не сомневаются только самонадеянные люди. Если актер перестает волноваться перед выходом на сцену, это тревожный симптом. То же относится и к режиссуре. Я, например, первый съемочный день всегда отвожу только на самые простые сцены. Иначе есть риск пить кофе до обеда. Понял это еще на съемках «Возвращения». Смена была назначена на восемь утра, но только к четырем часам дня мы были готовы снять простейший план. Все это время я, как мог, откладывал начало из страха перед этой махиной, которая сейчас тебя накроет, и ты каждый день будешь влачить в гору этот Сизифов камень. 
 
Из творческого кризиса выводит только работа. Вот сейчас я пребываю в творческом кризисе, потому что целый год езжу по миру с фильмом «Нелюбовь» и рассказываю, как мы его снимали. В буквальном смысле. Но как только начнется новая картина – кризис отступит. Если руки опускаются, надо их поднимать. Прямо изо всех сил тянуть себя из болота, как Мюнхгаузен. 
 
– Что будет с русским кино через пять лет? 
 
– Вы, наверное, хотели спросить «через шесть». Не знаю, но то, что индустриальное, коммерческое кино (которое, разумеется, оплодотворяет и остальные сферы киножизни) набирает обороты, это факт. В целом мы переместились на другой профессиональный уровень по сравнению с тем, что было в 90-е годы, когда индустрия обрушилась, а из профессии ушли люди. Я лично знаю человека, который, будучи невероятно талантливым художником, устроился тогда делать интерьеры для ресторанов. «Мосфильм» был разорен. Но с начала нулевых мы стали понемногу нарабатывать мышцу. К сегодняшнему моменту, профессионалы, наверное, есть. Другой вопрос, какова воля тех, кто заказывает музыку. Я имею в виду и частных продюсеров, и государство. Каковы будут приоритеты? Что будет интересно тем, кто может обеспечить кинопроизводство? Вот это большой вопрос.


  • Нравится


Самое читаемое

  • Умер Владимир Этуш

    Скончался Владимир Абрамович Этуш. В пятницу, 8 марта, актеру стало плохо. Скорая госпитализировала его в реанимационное отделение  одной из столичных клиник. Он был без сознания. Смерть наступила несколько часов спустя. ...
  • Евгений Князев: «Он должен был жить всегда»

    Утром в субботу, 9 марта, на 97-м году жизни не стало президента Щукинского театрального училища, народного артиста СССР Владимира Этуша. Накануне вечером он был госпитализирован в реанимационное отделение одной из московских клиник, однако спасти его жизнь не удалось. ...
  • Алексей Бартошевич: «Я был мхатовским ребенком»

    Для многих театроведов Алексей Бартошевич – ключевая фигура. Профессор ГИТИСа, один из крупнейших специалистов по творчеству Шекспира, автор научных трудов, Алексей Вадимович к тому же   представитель легендарной мхатовской семьи. ...
  • «Он для всех нас учитель с большой буквы»

    В субботу, 9 марта, не стало легендарного актера и педагога Владимира Этуша. Его ученики и коллеги скорбят о нем. Валерий Ушаков, актер театра им. Вахтангова: – Владимир Абрамович Этуш –  для всех нас учитель с большой буквы! Он хранил традиции актерской школы. ...
Читайте также


Читайте также

  • Дмитрий Родионов: «Мы открываем новые пространства»

    В этом году ГЦТМ им. Бахрушина отмечает 125-летие. На нынешний день это главный и самый масштабный театральный музей в стране, в нем хранятся материалы по истории российского театра «от Ромула до наших дней». В преддверии юбилея «Театрал» побеседовал с генеральным директором музея Дмитрием РОДИОНОВЫМ. ...
  • Актёр народа

    Владимир Этуш не ушел в печальную вечность. Вопреки некрологам, официальному прощанию и торжественным проводам под последние овации он все равно остался с нами. В сердце. В памяти. В душе... У каждого – свой. И каждый с ним по-своему не прощается. ...
  • Сергей Юрский: «Всё начнется потом»

    Читателям полюбилась рубрика «Поэт в России – больше, чем поэт», которую основал в нашем журнале Евгений Евтушенко. В прошлом номере редакция «Театрала» решила возобновить эту рубрику, чувствуя, как не хватает сегодня поэтических страниц: они делали наш журнал особенным. ...
  • Лука де Фуско: «Я влюблен в русский театр»

    Объявленный в России Год театра начался с череды премьер. И среди них – спектакль Театра им. Вахтангова «Суббота, воскресенье, понедельник» по пьесе итальянского классика Эдуардо де Филиппо в постановке Луки де Фуско. ...
Читайте также