Алексей Герман: «Лечь на полку непросто»

 
В его квартире висит на стене взятый в рамочку и помещенный под стекло лист бумаги с крупно набранным текстом под названием «Молитва человека пожилого возраста». «Эта молитва, – говорит он, – теперь является моим напутствием самому себе».
Господи, ты знаешь лучше меня, что я скоро состарюсь. Удержи меня от рокового обыкновения думать, что я обязан по любому поводу что-то сказать... Спаси меня от стремления вмешиваться в дела каждого, чтобы что-то улучшить. Пусть я буду размышляющим, но не занудой. Полезным, но не деспотом. Охрани меня от соблазна детально излагать бесконечные подробности. Дай мне крылья, чтобы я в немощи достигал цели. Опечатай мои уста, если я хочу повести речь о болезнях. Не щади меня, когда у тебя будет случай преподать мне блистательный урок, доказав, что и я могу ошибаться... Если я умел бывать радушным, сбереги во мне эту способность. Право, я не собираюсь превращаться в святого: иные у них невыносимы в близком общении. Однако и люди кислого нрава – вершинные творения самого дьявола. Научи меня открывать хорошее там, где его не ждут, и распознавать неожиданные таланты в других людях. Аминь.

– Вы сами это написали?

– Нет, получил в наследство от моего отца.

– Это он написал?

– Нет, «Молитву человека пожилого возраста» папе прислал писатель и ученый Даниил Данин, блестящий во всех отношениях человек. Он легко окончил два университетских факультета, а когда начались все эти сталинские штучки с разбором, кто хороший, кто плохой, и развернулась борьба с «безродными космополитами», он просто уехал в экспедицию, подальше от глаз, и какое-то время, пока не умер Сталин, работал в этой экспедиции. Потом, с наступлением «оттепели», его начали приглашать за границу, и он решил выучить английский язык. Он учил английский по «Трем поросятам». Выучил. Стал читать английские журналы и однажды в одном из них обнаружил вот эту молитву. Он ее перевел и прислал папе. С тех пор эта молитва в нашей семье. Она висела над столом моего отца, который человеком пожилого возраста никогда, в общем-то, и не был, умер молодым.

– А вы эту молитву над своим столом когда повесили? На каком возрастном рубеже?

– Я ее повесил, как только умер папа. Папа умер в 67-м году. Вот примерно тогда я ее и повесил.

– А когда вы ее стали адресовать себе?

– Я ее адресовал себе всегда. В сорок лет я уже начал считать себя пожилым человеком. Видимо, это наследственное: мой папа в 50 лет считал себя глубоким стариком, хотя таковым вовсе не был – достаточно взглянуть на его фотографии той поры. Поскольку мы о папе заговорили, хочу сказать, что он оказал на меня сильнейшее воздействие.

– Когда он служил военкором на Северном флоте, вы были с ним?

– Да. Я тогда был мальчиком. Но многое помню. Помню и театр в Полярном. В нем шла «Россия молодая», папина повесть, написанная по заказу Политуправления Северного флота. Театром руководил Валентин Плучек. Замечательный был театр. На все его спектакли ходил командующий Северным флотом вице-адмирал Арсений Головко, жена которого работала в этом театре (актриса Кира Головко работает в МХТ. – В.В.). Она играла Марию Стюарт, и в момент, когда ее героине должны были отрубить голову, вице-адмирал выходил в коридор и закуривал, он не мог смотреть, как жене отрубают голову. В такие минуты, говорили, его можно было брать голыми руками. Например, попросить кому-то помочь.

– В канун вашего юбилея телеканал «Культура» в течение нескольких вечеров показывал документальный фильм «Герман, сын Германа». Быть сыном знаменитого писателя – что это значило для вас в пору вашей молодости? Вы ведь попали в БДТ к Товстоногову еще студентом режиссерского факультета. Георгий Александрович знал, чей вы сын?

– Товстоногов понятия об этом не имел. Просто он посмотрел отрывок, который мы на третьем, что ли, курсе репетировали с моими товарищами, среди которых был и Сережа Юрский. И Георгий Александрович взял меня к себе в театр. А Сережу он давно заприметил и тоже пригласил в БДТ.

Вот так я стал работать с Товстоноговым. И однажды услышал от него: «Что же вы мне не сказали, что вы сын Юрия Павловича?» Я ему ответил: «Георгий Александрович, ну как-то было бы глупо. Вы мне говорите: «Молодой человек, не хотите ли поработать в моем театре, посидеть рядом со мной, быть полезным и себе, и театру?», – а я вам скажу: «Да, вы сделали правильный выбор, тем более что я сын вашего доброго знакомого – Юрия Германа». Он захохотал.

– А в Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии вас все-таки папа направил?

– Да, он меня уговорил. Я ведь хотел поступать в медицинский. Но моему поступлению в театральный папа никак не способствовал. Три тура я прошел чисто, без всякой протекции. Хотя профессию выбрал все же не без влияния отца. Я ведь рано закончил школу – в пятнадцать лет. И папа сказал: «Ты молодой, тебе до армии еще ой-ой-ой. Время есть. Попробуй, попробуй…» Так я оказался в театральной массовке. А еще я был хорошим шумовиком. Я изображал цокот копыт за сценой. Это было целое искусство. Надо было стучать такими деревянными штуками. И трясти головой, чтобы колокольчики звенели, когда экипаж подъезжал. Меня очень ценили, платили 15 рублей за вечер. Еще я бегал матросом, проходил с фонарем по сцене, одно время даже пел. Потом эти роли у меня отобрал Миша Козаков. Виталий Павлович Полицеймако, знаменитый актер, легенда ленинградской сцены, говорил мне: «Из тебя выйдет артист, а из него – никогда». Все получилось наоборот.

– Насколько я понимаю, Товстоногов к вам хорошо относился. Но вы прослужили в БДТ всего три года. Почему ушли? Надоело быть в подмастерьях у мастера?

– Георгий Александрович мне доверял. Я даже был сопостановщиком на «Поднятой целине». Там играли Лавров, Луспекаев, Доронина… А потом случилась знаменитая выставка в Манеже, когда Хрущев разорался на художников. Вдобавок Хрущеву сообщили, что в БДТ идет спектакль «Горе от ума», где на занавесе высвечивается пушкинский эпиграф: «Догадал же меня черт с умом и талантом родиться в России!» Хрущев и тут взъярился. После чего вызвали в Смольный ленинградских деятелей культуры. Там были достойные люди, и некоторые из них были вынуждены говорить какие-то требуемые слова. Виктор Конецкий, замечательный писатель, нес какую-то чудовищную белиберду про то, как он во время войны тонул в море и уже начал захлебываться, но вдруг понял, что должен стать коммунистом, и только поэтому выплыл. А Георгий Александрович, глазом не моргнув, заявил: «У нас весна не по календарю началась, а с выступления Никиты Сергеевича». Потом позвал меня и сказал: «Знаешь, эту надпись я сниму. А ты тихо договорись со своими светотехниками, чтобы как будто случайно на занавесе круг света остался. Тогда те, кто знает, что там было написано, всё поймут». Это был акт большого доверия ко мне. Тем не менее я от Товстоногова ушел. Он полтора часа меня уговаривал не уходить. Но у меня хватило ума понять, что я рискую стать «клоном» Товстоногова. И тогда я погибну как режиссер. Короче, я ушел из театра в кино. Работал у Владимира Яковлевича Венгерова, замечательного человека и режиссера, на картине «Рабочий поселок». А потом запустился с собственным фильмом. Угадайте, с каким.

– Не стану гадать, поскольку точно знаю. Это была первая попытка подступиться к экранизации романа Стругацких «Трудно быть Богом». Так?

– Да. И было это в 68-м году, когда советские танки вошли в Чехословакию. Двадцать первого августа я прилетел в Коктебель, вышел на набережную и увидел бешено рыдающего писателя Аксенова. Потом еще какие-то заплаканные люди попались мне навстречу.

– У вас не возникло отчаянное желание что-то немедленно предпринять, каким-то публичным способом выразить свое отношение к тому, что произошло?

– Мы тогда много спорили на эту тему. Видите ли, я с уважением относился к диссидентам, но я абсолютно не верил в результативность их усилий. В данном случае мне было ясно, что Чехословакия – зона нашего влияния, мы никогда оттуда не уйдем, и нечего тут дергаться. Я получил телеграмму с «Ленфильма» о закрытии сценария. А потом мне позвонил редактор картины и сказал: «Алексей, забудь. Даже не обращайся ни к кому». Чуть позже мне прислали письмо братья Стругацкие. Они предлагали разные варианты. В том числе и такой: давай, мол, пожалуемся в журнал «Советский экран». Прелестные в своей наивности были люди. Какой, к черту, «Советский экран», когда наши танки идут по Праге!

– Почему вам тогда не дали снять «Трудно быть Богом», я могу понять. Сюжет романа вызывал, как в те времена говорили, «неконтролируемые ассоциации» с вторжением советских танков в Чехословакию. Понимаю также, почему долго не выпускали в прокат «Лапшина». Руководящим зрителям она была непонятна и, как все непонятное, вызывала подозрения. Но почему положили на полку «Проверку на дорогах»?

– Объяснять, за что запретили «Проверку», бессмысленно. Потому что ее запретили за все. За все! За Ролана Быкова. За то, что он в тазике стоит. За «абстрактный гуманизм». За жалость к людям, в жестоких, чудовищных обстоятельствах проявившим слабость и сдавшимся в плен. Вы знаете, когда были реабилитированы военнопленные, когда с них сняли судимость? Лишь в 89-м году. Я сейчас не говорю про власовцев. Кстати, герой моей картины власовцем не был. Он был из другого подразделения. При каждой немецкой воинской части, располагавшейся на оккупированной территории, имелась вспомогательная команда, состоявшая из русских или украинцев. Там хватало подонков, но были и прекрасные люди, которые не выдержали голода, пошли на службу к немцам, но искали любую возможность вернуться к своим.

– Открытых источников, проливающих свет на эту страницу войны, в 70-е годы не было. Откуда вы черпали исторический материал?

– Консультантом на картине у меня работал Герой Советского Союза Никифоров. Во время войны его забрасывали в тыл к власовцам. И он вел среди них агитацию: «Возвращайтесь к своим. У вас есть шанс кровью искупить предательство. Советская власть гарантирует вам прощение». Доверившись этим обещаниям, люди возвращались в Красную армию, честно воевали, многие до Берлина дошли, ордена получили. А после войны их начали сажать. И тогда Никифоров пошел на прием к Жданову: мол, как же так? Жданов его выслушал, сказал: «Свободен». Через несколько минут прямо там, в коридоре Смольного, Никифорова арестовали. И он на десять лет отправился в места, где отбывали срок те, кто ему поверил. Он мне много, подробно и без всякого сюсюканья рассказывал об этих людях. Вот о них мы и сняли нашу картину. Она легла на полку и пролежала там пятнадцать лет. Мы долго пытались ее пробить, писали письма наверх…

– Вы верили, что там, наверху, можно до кого-то достучаться?

– Да, да, мы верили, что можно достучаться. И верили не только мы. Товстоногов, Хейфиц, Козинцев, Симонов написали письмо в Политбюро в мою защиту. Благодаря этим письмам я выжил как режиссер. Ведь «лечь на полку» тогда было не так-то просто. Это была, можно сказать, вершина карьеры того несчастного, кто попал к ним в лапы. Да, это была вершина карьеры, а не ее низ. Потому что в принципе на полку клали очень неохотно. Если ты был незаметный человек, то вызывали какого-нибудь режиссера, передавали ему твою картину, и на пару с подонком-редактором он с помощью ножниц делал из нее все что надо. Получалось какое-то дикое крошево. А тут из-за этих писем мы добрались до Суслова. Удостоились и выступления секретаря ЦК Демичева, который на всесоюзном идеологическом совещании понес «Проверку», говорил, что она сделана в пику «Освобождению» Юрия Озерова. И закончил так: «Вы эту картину в прокате не увидели и не увидите». И нас торжественно положили на полку. Там была еще и аппаратно-чиновничья подоплека. Мне тогдашний министр кино Алексей Владимирович Романов сказал: «Твою картину мне подкатили под кресло как бомбу».

– «Двадцать дней без войны» вы снимали уже как автор запрещенной «Проверки на дорогах». Это первый ваш фильм, пробившийся в советский прокат. С его выходом на экран вы почувствовали себя реабилитированным?

– Сначала картину отправили в Париж. А меня без нее послали в Польшу. Я выглядел там стукачом. Потому что никто не понимал, кто я такой. Приехал якобы режиссер, но ничего не привез. Что поставил – неизвестно. А в советский прокат картину пробивал Симонов, она была снята по его повести «Записки Лопатина».

– Ему трудно это далось – убедить киноцензоров, что «Двадцать дней без войны» никакой «подлянки» не содержит?

– Трудно – не то слово! На нас ведь такие «танки» поехали после этой картины... Помню разговор после просмотра в Госкино. Симонов спрашивает одного из киноначальников: «Ну, как вам моя картина?» Он так и сказал – «моя». Тот отвечает: «Тяжелый случай». Симонов: «Да-да, картина тяжелая, но хорошая». Он, когда ему требовалось, умел сделаться «глухим». Тот ему громче: «Я говорю – тяжелый случай». Симонов: «Да-да-да, картина очень тяжелая, но очень хорошая». И вот, ведя такой диалог, они вместе удалились в кабинет. Через какое-то время Симонов вынес оттуда акт о приемке. Были свои неприятности и с «Лапшиным». Но меня все время вытаскивали хорошие люди. С «Лапшиным» вообще было потрясающе. Вдруг раздался звонок в дверь. Открываю – Ефремов. Я не был с ним знаком, видел его только в кино и на сцене. И вот он мне говорит: «Вы знаете, мне удалось посмотреть «Лапшина». Я хочу вам помочь». И мы с ним разработали изощренную систему того, как он будет меня вытаскивать через телевидение, как мы вдвоем запустимся с «Графом Монте-Кристо»… Примерно тогда же приехала в Ленинград Наталья Крымова, театральный критик, жена Анатолия Эфроса. И повезла нас со Светланой (Светлана Кармалита – сценарист и жена Алексея Германа. – В.В.) в Москву к Эфросу. Эфрос сказал: «Давайте, работайте у меня в театре». И это при том, что я тогда был наглухо закрыт! Много было достойных людей, которые пытались мне помочь. Но я был тот еще хам. Например, когда на «Ленфильме» собрали партком, завком, комитет комсомола, чтобы решить, что дальше делать с «Лапшиным», я выступил и сказал: «Ермаш и Павлёнок (тогдашние киноначальники. – В.В.) – враги народа, которые будут выметены метлой на свалку истории». И сел. Директор студии схватился за сердце, начал глотать нитроглицерин. Потом говорит: «Может быть, вы еще что-нибудь хотите сказать?» – «Скажу. Вам будет легче, если вы поймете, что за картину запрещенную не сажают. Вы ведь после просмотра стоя аплодировали фильму. И вы, товарищ директор… И вы, и вы…. Все стоя аплодировали, и довольно долго. Ну, я, положим, не член партии и не комсомолец, но вы-то!» И еще я сказал: «Максимум неприятностей, которые вы мне можете причинить, это заставить меня продать отцовскую дачу. Вот когда вы это поймете, вам станет легче». И тогда Игорь Масленников, который был секретарем парткома, заорал: «Что ты над нами измываешься! Мы собрались тебе помочь». Я говорю: «Вы собрались мне помочь? Чего ж вы меня тогда у дверей посадили, а сами расселись, как патриции в римском цирке? Хотите помочь – для начала достаньте из сейфа картину, которую вы заперли, и верните мне в монтажную». – «Зачем?» – «Я буду сидеть, смотреть и думать, в чем я ошибся». И мне вернули картину.

– Вы часто сетуете на экспансию коммерческого кино, потрафляющего низким вкусам, говорите о том, что на смену идеологической цензуре пришла цензура денег. Но что тут поделаешь, рынок есть рынок. По рыночным понятиям вы «некассовый» режиссер.

– Я вам сейчас расскажу, какой я «некассовый» режиссер. Более тридцати раз прошел «Лапшин» по центральным каналам телевидения. Более тридцати раз прошла «Проверка на дорогах». Более или около тридцати раз прошли «Двадцать дней без войны». Давайте-ка сосчитаем теперь, сколько зрителей мои фильмы посмотрело. Это еще в Советском Союзе началось.

– Я говорю о кинопрокате, где, например, ваша картина «Хрусталев, машину!» даже не ночевала.

– «Хрусталева» показывали по сотому каналу в Петербурге. Вот сейчас, к моему юбилею, показали по пятому каналу. А перед этим демонстрировали по каналу «Культура». Но эти показы можно не считать, потому что откуда-то возникли ворованные бракованные копии и каким-то образом оказались на телевидении; там ничего не видно, ничего не слышно – выгоревшие дыры.

– За «Хрусталева» вам дали президентскую премию. Это не облегчило фильму путь на экран?

– Нас пригласил Путин, вручил эту премию… Ну и что? Ни одной копии не дали напечатать, пока не нашелся некий богатый человек. Он приехал, передал нам из рук в руки пачку денег и запретил себя упоминать. На эти деньги мы напечатали во Франции несколько копий.

– Говорят, канал «Россия» купил «Хрусталева». Но не показывает.

– «Хрусталев» не создан для телевидения. Он делался для большого экрана. А на таком экране, в кинотеатре, вы правы, он и не может пройти. Что было в Японии? В Японии я показал «Хрусталева» в огромном зале. Дело было днем. И вот мне говорят: «У вас сегодня вечером опять встреча со зрителями». Ладно, прихожу. Сидит точно этот же зал. Вы можете мне сказать: «Что же ты, Леша, врешь? Откуда ты знаешь, это те же японцы, что были днем, или другие? Они же для тебя все на одно лицо». Но дело в том, что мужчины сидели с женами. А жены – в кимоно. И кимоно-то все разные, у каждой женщины – свое. Я эти кимоно видел на первом сеансе. Тут не спутаешь. Устроители просмотра мне потом признались: «Эти люди пришли второй раз. И после второго раза остались очень довольны». А у нас говорят: «Заумь какая-то, ничего не понятно, на хрен надо, давайте-ка лучше посмотрим фигню какую-нибудь…» И все равно я верю, что зрительский заказ на хорошее российское кино существует. Мы никогда не построим дороги лучше, чем во Франции или в Бельгии. Мы никогда не создадим флот сильнее американского. Мы никогда не сделаем своего хорошего автомобиля. Во всяком случае, при моей жизни этого не будет. Но мы можем обогнать всех искусством. Потому что у нас есть потенция. Мы родина Достоевского, Толстого, Солженицына, Шаламова, Трифонова, Твардовского… И настоящее кино мы способны снимать, и хорошие спектакли ставить. Если мы даже в цепях хорошие картины и спектакли делали, то без цепей уж точно могли бы. Просто надо нашему искусству помогать, а не мешать.

  • Нравится

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Также вы можете войти, используя аккаунт одной из сетей:

Facebook Вконтакте LiveJournal Yandex Google Mail.ru Twitter Loginza MyOpenID OpenID

Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • Мне говорили: «Ты должна – чужого мы не примем»

    Галина Волчек не любит публичных чествований. «Со своих дней рождения я всегда сбегала. И не потому, что не благодарна богу или родителям за то, что живу на свете, а потому что не хотела создавать вокруг себя никакого шума», – говорит она. ...
  • История в лицах

    В День памяти и скорби «Театрал» публикует рассказ гримера Николая МАКСИМОВА, чей творческий путь начался в Художественном театре в годы Великой Отечественной войны. Николай Митрофанович знал Немировича-Данченко, гримировал Качалова, Массальского, Грибова, Прудкина, а сегодня трудится в театре Et Cetera Александра Калягина. ...
  • Александр Ширвиндт: «Три работы с Рязановым у меня не состоялись»

    Вечер памяти «Мой Рязанов» прошел в Киноклубе «Эльдар» – о режиссере и близком друге рассказал Александр ШИРВИНДТ. «Театрал» публикует фрагменты этого разговора. – Для меня важно сказать, каким был мой Рязанов. ...
  • «Актер интересен, когда знает больше, чем зритель»

    Гостем Международной летней театральной школы СТД, которая в эти дни проходит в Звенигороде, стал актер Александр Збруев. Для участников школы Александр Викторович провел мастер-класс, на котором поделился своими взглядами на профессию и ответил на вопросы. ...
Читайте также