Актер Сергей Епишев

«Каждый новый день приносит ощущение безумия»

 
С режиссерами «высшей лиги» Сергей Епишев работал не только в Театре Вахтангова, где встретился с Римасом Туминасом, Юрием Любимовым и Юрием Бутусовым. Вызов себе и зрителям он бросал и в команде с Кириллом Серебренниковым, и с Константином Богомоловым, на пару с которым сочиняет пародии на театральный истеблишмент и забивает «гвоздь сезона», и в Театре.doc, где играет в спектакле «БерлусПутин».
 Если верить театральным изданиям, роль, которую вы бы хотели сыграть, – это Дон Кихот. Почему? Дело же не в росте, наверно…

 Во-первых, в моей жизни уже был дипломный спектакль, Михаил Борисович Борисов ставил у нас на курсе пьесу Булгакова. Естественно, из-за роста Дон Кихот «сватался» ко мне часто. Это персонаж неоднозначный, неочевидный, и его романтическая составляющая – борец с ветряными мельницами, человек, защищающий высокие идеалы – мне как раз не очень нравится. Мне кажется, что он гораздо более странный, даже отчасти страшный «идеалист», чем представляется. Его одержимость рыцарскими романами – это своего рода сумасшествие. Человек настолько одержим своей сумасшедшей идеей, что меняет мир вокруг – все начинают ей подчиняться, в нее играть. До тех пор, пока это игра – всем весело, любопытно, интересно. Но безумие может зайти слишком далеко.

Отчасти здесь есть метафора режиссера, который тоже одержим идеей, собирает вокруг себя людей и создает новую реальность, инспирированную книжками или художественными впечатлениями. И отчасти есть политический аспект. 70 лет мы же прожили в плену безумной идеи. Сумасшедший человечек, захватив власть, всех своей, в принципе, благородной идеей «пропитал». Но создатели советского проекта, как мы знаем, не преуспели. Мы видели, что происходило в Германии. Сложно назвать Гитлера Дон Кихотом, но он тоже был движим идеей, отчасти напоенной рыцарской романтикой, и она привела к чудовищным последствиям.

В принципе, благородство Дон Кихота частично свято. Можно назвать это «вторым пришествием», не зря же в образе Мышкина все время дается отсылка к «рыцарю печального образа». Тема блаженности и одновременно одержимости человека, который носится со своими идеалами, она очень сложная, неоднозначная. Роман я читал давно. Но Сервантеса, наверно, можно с позиции возраста перечитывать и каждый раз смотреть на Дон-Кихота по-новому. Интересно было бы покопаться, поискать в чистом герое что-то более зловещее.

 Как вы с Константином Богомоловым сошлись и как решили забить «первый гвоздь» в театральный истеблишмент? Есть предыстория?

 Мы познакомились с Костей давно и долго, почти год, репетировали одну пьесу. В итоге эти репетиции ни к чему не привели, но мы подружились. «Гвоздь сезона» – это же премия СТД. Она существовала до нас. И спектакль «Король-олень», в котором я участвовал, был одним из первых лауреатов. Так что я причастен к самой первой церемонии награждения. Долгое время ее вели Леша Мясников и Леша Веселкин. Богомолов писал сценарий и режиссировал. Мы сделали вместе пару вставных номеров – шутили, хохмили – и сошлись на теме любви к «капустникам», одноразовой глупости, ни к чему не обязывающей. Потом начали вместе писать и подумали: а почему бы все это не провести? И с тех пор СТД доверило нам ведение своего главного «сезонного» мероприятия.

 Пародия как способ рефлексии – единственное, что вас с Богомоловым объединяет?

- Пародия как способ рефлексии – это моя формулировка. Не уверен, что Богомолов под ней подпишется. Я не знаю, что он сейчас хочет от артистов, как сейчас устроен его творческий метод. Мы же все меняемся, и Костя превращается на наших глазах в ведущего режиссера. Два года назад мы вместе делали спектакль «Гаргантюа и Пантагрюэль». Это привело к неплохому результату. Нас объединяет внимание к современному театральному языку, и поиски Богомолова совпадают с моим интересом.
– Что бы вы хотели в себе поменять? Не возникает периодически желание себя переформатировать?

 Возникает регулярно. В принципе, профессия актера тем и прекрасна, что новая роль заставляет меняться, обнаружить или взрастить в себе новые качества и навыки. Я каждый раз себя переформатирую, пытаюсь быть адекватным каждой новой работе, максимально соответствовать новым задачам. Мне интересны роли, которые заставляют это делать, которые требуют определенного челленджа, вызова. И, видимо, это связано с внутренним желанием себя менять.

– Эта мысль возникала в связи с тем, что вы пока не вошли в пул артистов Туминаса? Перестроить себя, чтобы получить доступ именно к этой стилистике, к этой эстетике?

 Мне кажется, что я чувствую его стилистику, его эстетику. И я уверен, что рано или поздно мы встретимся в новой работе. Но надо отдать должное и восхититься Римасом, потому что он совмещает две должности. Он – режиссер и художественный руководитель, то есть продюсер театра. И как продюсер совершает прекрасные шаги, приглашая Бутусова, приглашая Любимова, собирает большие режиссерские имена, не боясь конкуренции, чтобы в разных стилях и стихиях пробовали себя артисты. Эти пробы мне пока удаются.

 В спектакль «Бесы» вы попали по кастингу. Как Любимов его проводил, как вас испытывал?

 Это была очень странная история. Я пришел на спектакль в Центр Мейерхольда и увидел объявление: по инициативе Комитета по культуре Правительства Москвы будут ставиться «Бесы», объявляется кастинг, желательно умение петь и играть на музыкальных инструментах. Я подумал: «Ха-ха, было бы интересно попробоваться». И буквально через три дня стало известно, что Юрий Петрович будет делать «Бесов» не в Центре Мейерхольда, а в Театре Вахтангова. Он назначил некоторое количество артистов, провел читки. Дальше уже кто-то уходил, кто-то оставался. Но я не могу назвать это кастингом. Были две встречи перед Новым годом, потом Любимов уехал на рождественские каникулы, вернулся и мы начали репетировать. Изначально я должен был играть Кириллова, уже внутренне себя готовил, но потом, в процессе репетиций, ко мне перешла роль Ставрогина. Это произошло само собой. Разные люди пробовались. Долго искали, никого в итоге не нашли и сказали: «Сергей, будешь играть ты». Я не расстроился.
 Перед премьерой вы говорили, что Ставрогин – герой слишком неопределенный. Непонятно, за что в нем цепляться. Сейчас уже нашли зацепку?

 Структура спектакля – концертная. Любимов и называл это «концертным исполнением романа». Здесь нет необходимости погружаться в персонажа. Концертность предполагает некую отстраненность, некое изображение. Выходишь, играешь сцену – можно сказать, эскизно – и уходишь. Мне кажется, это наиболее адекватный способ проявить странную сущность Ставрогина. Он, действительно, неохватный и как бы вмещает в себя всех персонажей романа, является их отражением: ходит и интервьюирует всех. Шатов видит в Ставрогине учителя, перевернувшего его сознание. Верховенский – Ивана Царевича. Хромоножка видит героя, а потом вдруг не видит – и это становится причиной слома. Каждый видит своего Ставрогина, а самого Ставрогина как бы нет. Он – сумма разных видений. При этом каждый рядом с ним становится равным самому себе, наиболее полным, наиболее внятным.

Любимов предложил прекрасную вещь в характеристике Ставрогина: он – барчук, барский сын. В нем есть аристократизм, выправка. Это основное. Юрий Петрович практически с самых первых проб потребовал, чтобы всем сделали корсеты, жилетки с плотной основой, которая позволяет держать спину и живот. Это телесное существование – с идеально осанкой – оно очень «питательное».

 Как быстро вы нашли общий язык с Бутусовым? Приходилось притираться друг к другу?

 Это происходит при каждой новой встрече. Когда мы репетировали спектакль «Мера за меру», посвятили большую часть времени притиркам, попыткам понять друг друга и спорам, иногда яростным, вплоть до отказа друг от друга. Мы по-разному смотрели на происходящее с героями. Я говорил одно, Бутусов – другое. В итоге пришли к общему знаменателю. Наше драматическое общение привело к тому, что…

 Вы «раздвоились».

 Да, я сыграл две роли: Герцога и Анджело.

В работе, которую мы делали сейчас, в «Беге», творческий метод Юрия Николаевича поменялся. Его теперь не очень интересует разбор текста, поиск мотивации героев, психологическая вязь. Важно другое – передать «эмоциональную пружину» сцены, ситуации, пьесы. Это было очень сложно, очень непривычно. Я ждал способа работы, который мы уже прошли на Шекспире, когда вместе разбирали, искали, думали и вместе приходили к выводу. Но диалог строился по-другому: «Пьесу знаете же? – Знаем. – Читали? – Читали. – Ну, делайте этюд. – Что делать? – Ну, как что? Вы же знаете пьесу. Ты – Голубков, допустим, а ты – Серафима. Показывайте этюд. – Какой этюд? – Не знаю, какой-нибудь… Все же очень понятно».

 Это было «свободное плавание»…

 Да. Мы очень много времени проводили вместе, как и на репетициях «Меры за меру». И здесь для Бутусова наше совместное пребывание, наши разговоры не о пьесе, а о происходящем в мире, обсуждение или спектакля, который на днях посмотрели, или нового закона, или общественно-политических бредней – это все материал, из которого рождался конкретный спектакль.

 То есть эти «посторонние» разговоры обычно занимают большую часть времени?

 Да, постоянные чаепития, очень долгие раскачивания, необязательные вещи. Какая-то музыка звучит, кто-то слоняется, кто-то придумывает этюд, кто-то читает стихи. «Когда б вы знали, из какого сора…» В принципе, большая часть репетиций – и есть поиск «сора», из которого собираются образы. Это какие-то наработки, какие-то глупости, которые приносились в случайном порядке и в итоге оказались «плотью» спектакля.

 Сам Бутусов говорит, что он пытается монтировать спектакль так, чтобы зритель ничего не понимал, но при этом оторваться было совершенно невозможно. Актер тоже имеет право ничего не понимать?

 Я думаю, что актер не имеет права ничего не понимать. Просто дело в том, что Юрий Николаевич – не тот человек, который дает внятные формулировки. Это, я бы сказал, «птичий язык», который каждый актер понимает по-своему и старается соответствовать, совпасть с бутусовским ощущением спектакля. Мне кажется, в «Беге» все достаточно по-разному существуют. Но при этом главное достижение, главное событие для нас, для актеров – это команда, возникшая вдруг. Невероятно теплая и дружная команда. Отношения в театре строятся по-разному и, в принципе, есть наработанные патерны общения, примерно расставленные «маркеры»: кто есть кто, с кем и как общается. Но внутри спектакля «Бег» мы совершенно по-другому увидели друг друга. Это наша, ну, не секта, а если угодно, наш штаб. Помните, в детстве строили штабы? Вот это наше тайное место, про которое знаем только мы, оно принадлежит только нам. Мы существуем здесь в сцепке. Своих в обиду не дадим и чужих не примем. Это для нас для самих – большое открытие.

Мне казалось, что в театре все более-менее известно про всех, и только на стороне, встречая коллег, с которыми никогда не общался, можно создать неожиданную команду. Но выяснилось, что это возможно и с коллегами, которых знаешь много лет, – совпасть и сделать работу, которая в итоге еще и вызывает ажиотаж у зрителя.

 Да, и не только у зрителей, у экспертов тоже. Семь номинаций на «Золотую маску» – это рекорд.

Бутусов – наверно, самый иррациональный режиссер. И все-таки есть рациональное объяснение тому, что у привет-доцента Голубкова вдруг вырос огромный живот?


 Это было желание режиссера. Он сказал: «Попробуй сделать Голубкова толстым». Почему-то это случилось на самом выпуске, когда уже все костюмы готовы, – пришлось расшивать. Особенно, конечно, были счастливы в пошивочном цехе, и художник Максим Обрезков. Они пришли в полный восторг от идеи Бутусова. 

 Не возникло внутреннего возмущения: «я не понимаю, зачем?» Должно же быть внутреннее оправдание?

 Это физиологическая особенность героя. И я должен ее пластически оправдать, чтобы живот был все-таки не накладным, а максимально естественным. Ну, почему нет? Он может быть толстым? Может. Наверно, Бутусов, чей режиссерский язык именуют отчасти клоунадой, захотел его совсем «онелепить». Доцент Голубков – такой вот клоун, такой вот дурацкий, выпадающий из общего рисунка, общего течения жизни. Толстый, странный, влюбленный человек, попавший в непонятную для себя историю. Некоторые считают, что это пародия на интеллигентов.
 Бутусов считает, что понятие характера вообще надо уничтожить, что актер должен оставаться все время самим собой, как это ни странно. Вы согласны?

 Да, абсолютно согласен. Кстати, и Туминас все время говорит, что нет характера – есть тема спектакля, которую и нужно играть. Всегда существует возможность «спрятаться» за персонажа. Но сейчас, наверно, личность актера гораздо интереснее. Слишком много неправды вокруг, слишком много притворства – и в театре как раз хочется видеть не наклеенный нос, ус и кривляющееся существо, а рефлексирующего человека, который с помощью театрального текста говорит о насущных вещах, о нашем времени, который чувствует современность.

 «Бег» дает такую возможность?

 Мне кажется, что да, он дает возможность рассказать о состоянии паники, хаоса, которое мы все сейчас переживаем. Каждый новый день приносит ощущение безумия. Каждый день происходят страшные катастрофы, и следуют неадекватные, бредовые реакции. Пропагандистская машина работает без остановки, как мы видим. Любое событие становится предметом манипуляций. И не очень понятно, как сохранять здравый смысл. Пьеса, спектакль – в принципе, об этом, о ситуации бега истории, в который люди попали помимо своей воли отчасти – занесло. Булгаковский и бутусовский «Бег» – это структура сна, которая позволяет все воспринимать по-другому. Есть ощущение, что можешь проснуться, и есть желание, чтобы это все-таки произошло.

 Как вам кажется, что пора бы еще уничтожить в театре, кроме понятия характера, «списать в утиль», потому что это уже устарело, стало анахронизмом?

 Косность актерская, режиссерская, невосприимчивость к современности. Я думаю, что слово «косность» – ключевое.

- Кажется, что ее много сегодня.

 Очень. Мне кажется, в Москве целые театры существуют в закоснелом режиме. Конечно, иногда хочется чистого развлечения, но все равно – развлечения, говорящего сегодняшним языком, а он очень быстро меняется. Меняется юмор, скорость восприятия, поток визуальной информации – и хочется, чтобы театр на это реагировал, даже если он радеет за традицию и отказывается впускать в себя современность.

Осознанности, наверно, не хватает в театре, содержательности, актуальности. Как будто люди не в курсе того, что закрываются границы, что падают самолеты, что меняется восприятие семьи, пола, образования – вообще все социальные институты подвергаются потрясениям. Театр в России не очень это чувствует, не очень понимает, пережевывая одно и то же, проговаривая одни и те же вещи без попытки увидеть новое, адекватное сегодняшнему дню.

 Во всех сферах есть эта немобильность, нежелание меняться, даже страх перемен.

 Он вообще, наверно, характерен для нашей страны. Ход общественной и политической мысли возвращается к тому, от чего мы с таким трудом избавлялись. Выставочный проект «Романтический реализм» в Манеже, фестиваль драматургии Юрия Полякова, новости о том, что надо ввести выездные визы, – это все какой-то поток бреда, от которого хотелось бы уйти подальше. Опять возвращается советский дискурс – и совершенно непонятно, что делать. Сначала это вызывает недоумение, потом смех, а потом желание проснуться, потому что оно как раковая опухоль захватывает все новые и новые зоны, разрастается и разрастается. И здравый смысл уже не способен это контролировать. Безумие побеждает все вокруг. И перспективы – пугающие.

 Говорят, что вы смотрите спектакли не меньше, чем эксперты «Золотой маски».

 По счастью, меньше значительно. Но я люблю смотреть спектакли. Мне кажется, это важно и нужно.

 Что из увиденного вы бы назвали «мегачелленджем» и что – «идеальным театром»?

 Мне очень понравился спектакль «Альцина» Кэти Митчелл на оперном фестивале в Экс-ан-Провансе. Мне кажется, это идеальный современный оперный спектакль. Во-первых, он был божественно спет и сыгран, а во-вторых, в нем присутствовал удивительный сплав драматизма, волшебства и иронии. Большой театр был одним из продюсеров этого спектакля. Может, когда-нибудь мы увидим его в Москве. Для меня это главное театральное впечатление в уходящего года.

Есть театр, который я люблю смотреть как зритель. И театр, где хотел бы играть. И не всегда эти два явления пересекаются.

Вообще я бы не отказался быть артистом разных театральных систем, если честно. Хотел бы поработать с Арианой Мнушкиной. Мне очень нравится существование ее артистов и общинный принцип устройства театра. С Бобом Уилсоном, конечно.

 Притом, что актеры, которые ему нужны, – идеальные марионетки?

 Да. Но быть марионеткой Уилсона, мне кажется, интересно. Если только он работает индивидуально с артистом…

 Как в случае с Барышниковым?

 Например, как с Барышниковым, Мариной Абрамович, Изабель Юппер и далее по списку. В идеальном театре Уилсона, когда он все-таки следит за индивидуальностью артиста и от нее идет, от нее строит… в виденных мною спектаклях «Питер Пэне», «Сонетах Шекспира» артисты выполняют задачу режиссера, но при этом ты видишь, какое удовольствие они испытывают, и ты запоминаешь их всех, потому что много личного в каждой роли присутствует. Говорят, такое происходит в «Сказках Пушкина», но я их, к сожалению, еще не смотрел.

 «Ощущение потустороннего» (самое дорогое для вас в театре, судя по интервью) оно знакомо по работе с какими режиссерами?

 Мне кажется, весь спектакль «Бег» построен на потусторонности, иррациональности. У Туминаса в «Троиле и Крессиде» было дорогое мне ощущение затягивающего сюрреалистического омута. В «Альцине» Кэти Митчелл создается эффект присутствия потустороннего мира, в который ты погружаешься как зритель и частью которого ты хочешь быть как актер. Это есть у Кости Богомолова. «Гаргантюа и Пантагрюэль» – как раз такой спектакль: там есть странный юмор, парадоксальная лирика, немножко другого порядка. Все второе действие – полусон-полуявь, полу-воспоминание о чем-то «не бывшем». Вообще богомоловский метод – это пересказ сна, когда понимаешь, что спишь, что это нереально, но эмоции, которые испытываешь, они осязаемы вполне. Мне кажется, что в спектакле «Гаргантюа и Пантагрюэль» это происходит – погружение в иную, ирреальную  среду. Увы, не всегда эта «потусторонность» воспринимается публикой. Но это и есть мой идеал работы театра: исследовать метафизические области и оставлять зрителя с ощущением присутствия в нашей жизни «чего-то еще».

  • Нравится


Самое читаемое

  • «Человек становится свободным, когда способен себя ограничить»

    В преддверии 99-го сезона, который открылся в Театре им. Вахтангова в пятницу, 6 сентября, художественный руководитель Римас ТУМИНАС объявил о предстоящих планах (подробнее см. материал «Театрала»). Однако его речь отличалась не только перечислением планов, но и злободневными рассуждениями, которые, возможно, разойдутся на цитаты. ...
  • «Звезда Театрала»-2019: шорт-лист объявлен!

    Первый этап голосования позади. За лето в каждой номинации Премии «Звезда Театрала» определились тройки лидеров и по традиции объявляется шорт-лист.   У читателей есть время до конца осени, чтобы зайти на страницу Премии и решить, чьи актерские и режиссерские работы в прошлом сезоне были лучшими. ...
  • Павла Устинова освободили из-под ареста

    Мосгорсуд отпустил из-под ареста актера Павла Устинова, приговоренного ранее к 3,5 годам колонии за применение насилия в отношении сотрудника Росгвардии на несогласованной акции 3 августа в Москве. Об этом сообщает телеканал «Дождь». ...
  • «Мы не должны молчать»

    В понедельник, 16 сентября, актера Павла Устинова, выпускника Высшей школы сценических искусств Константина Райкина приговорили к 3,5 годам лишения свободы по части 2 ст. 318 УК РФ. Суд признал его виновным в применении насилия к представителю власти: по версии следствия, 3 августа на несанкционированной акции на Пушкинской площади Устинов оказал сопротивление сотрудникам Росгвардии при задержании и вывихнул плечевой сустав одному из росгвардейцев. ...
Читайте также


Читайте также

  • Дмитрий Крымов: «Нам надо смутное сделать ясным»

    В начале октября в Музее Москвы состоится премьера спектакля «Борис» по пушкинскому «Борису Годунову». Режиссер Дмитрий Крымов и продюсер Леонид Роберман пригласили в свой проект Тимофея Трибунцева, Паулину Андрееву, Михаила Филиппова, Викторию Исакову, Марию Смольникову. ...
  • «Все его картины – это точное попадание в десятку»

    17 сентября кинорежиссер Владимир Меньшов отмечает 80-летие. Свой первый фильм «Розыгрыш» он снял в 37 лет. За второй «Москва слезам не верит» был удостоен премии «Оскар». Он рискнул пригласить сыграть в комедии Юрского и Тенякову, Алентову и Чурикову. ...
  • Олег Леушин: «Без премьер мы начинаем задыхаться»

    Театральный сезон начинается, как правило, с премьер. Этой традиции придерживается и «Театр на Юго-Западе». Свой 43 сезон они открывают комедией Кена Людвига «Примадонны», которую на шутливый манер и с подтекстом переименовали в «ПрямоДонны». ...
  • Александр Ширвиндт: «Голосовать не будем…»

    В преддверии встречи с Александром Ширвиндтом редакция предложила читателям адресовать артисту свои вопросы. Наиболее интересные из них прозвучали во время интервью, полную версию которого можно будет прочитать в октябрьском номере «Театрала». ...
Читайте также