Миндаугас Карбаускис

«Главное – уметь время от времени пересматривать свои предубеждения»

 
Миндаугас КАРБАУСКИС – театральный режиссер, родился 28 января 1972 года в Найсяе (Литва). Окончил театральный факультет Музыкальной академии Литвы. В 2001 году окончил режиссерский факультет ГИТИС (мастерская Петра Фоменко). За время учебы поставил «Русалку» Пушкина и «Гедду Габлер» Ибсена. Работал в Театре-студии под руководством Олега Табакова до 2007 года, самые известные спектакли этого периода – «Рассказ о счастливой Москве» по Платонову (награжден премией «Золотая маска») и «Когда я умирала» по Фолкнеру. В 2009–2011 годах работал в РАМТе, поставил спектакли «Будденброки» (Томас Манн) и «Ничья длится мгновение» (Ицхокас Мерас). С 20 мая 2011 года – художественный руководитель Московского академического театра имени Маяковского.
Одна из ярких московских премьер сезона – спектакль Театра имени Маяковского «Бердичев» по пьесе Фридриха Горенштейна. После Андрея Гончарова, более тридцати лет выстраивавшего школу и стиль Маяковки, театр довольно долго пребывал в растерянности и забвении, пока в 2011 году его не возглавил один из лидеров московской режиссуры Миндаугас КАРБАУСКИС. В интервью «Новым Известиям» он рассказал о том, в чем видит задачу театра, с какими трудностями сталкивается как руководитель и почему доверил пьесу, которую мечтал поставить сам, другому режиссеру.
– Лет пять назад, когда вы были еще «в свободном плавании», вы говорили, что ни в коем случае не хотели бы возглавить ни один из уже существующих в Москве театров. Вы тогда хотели сделать свой театр-лабораторию. Хорошо ли вам в коллективе Маяковки?
– Мне очень хорошо в коллективе. Другое дело, что я должен нести ответственность за каждого человека. И в этом смысле мне не хорошо. Если руководить по совести – ничего хорошего в этом нет. Сплошная ответственность и забота. Как можно хотеть ответственности? «Я хочу лабораторию» – у меня вообще нет такого понятия «хочу». Я всегда говорил, что жду, когда стану нужен. Меня призывают на службу – и я служу. Я один, читающий книги, не имея востребованности, никому не нужный – точно ничего не стану делать. В этом – я весь. Иногда казалось, что было бы неплохо иметь свой театр. Или – я был бы рад. Или – а смог бы я это сделать? Я – человек сомневающийся…

– Профессия как раз требует уверенности…
– Воли у меня предостаточно. Но я никогда не стремлюсь быть увереннее всех. У меня совсем другое мышление. Есть всегда что-то, что во главе меня. Я – посредник, помощник, но точно – не тот, по желанию которого все происходит. С меня ничего не начинается. Обнуление старого – для меня эта идея абсолютно противоестественна. Я – продолжатель. Я руковожу, пытаясь понять, что было в прошлом, чтобы вести в будущее.

– Первое, что вы сделали и продолжаете делать, – вы открыли великолепных актеров, не медийных, «хранившихся в запасниках» Маяковки…
– В «запасниках» Маяковки хранилась к тому же высокая профессиональная этика, которой поражались все, кто приходил сюда из других театров: здесь никогда никто не опаздывает, есть некая культура поведения, особое отношение к репетициям. А первое, с чем я столкнулся, придя в Театр Маяковского, – предвзятое к нему отношение. На самом деле, мы ничего не знаем о театре и об артистах, если заходим в него раз в десять лет. Всем все было про Театр Маяковского понятно, а мне было совсем непонятно. И при первом же знакомстве все оказалось совершенно не так, как выглядело со стороны. Главное – уметь время от времени пересматривать свои предубеждения.

– Насколько вы зависимы от Департамента культуры?
– Я никогда от него не зависел творчески.

– Но вы же не только творческая единица, вы ведь – российский чиновник, с которым каждый год продлевают контракт…
– Кажется, в следующий раз заключим на больший срок. Ситуация в московских муниципальных театрах очень неодинаковая. 10 лет назад некоторые театры получили льготные условия – добавочный коэффициент от правительства Москвы, увеличивающий зарплату сотрудников в несколько раз. Нынешние власти этот коэффициент не пересматривают – мы живем прошлым. У Театра Маяковского этих льгот нет, спонсоров тоже нет, поэтому большинство спектаклей мы выпускаем за те деньги, которые сами зарабатываем. Хотя мы уже привыкли считать каждую копейку, но иногда просто приходишь в отчаяние. Скажем, поставить «Врага народа» за свои деньги – спектакль с технически сложными декорациями – нам было очень трудно. Но мы идем на это, чтобы двигаться вперед. И поэтому просто вынуждены продавать билеты на «Канта» за большие деньги – потому что количество зрителей ограничено размером сцены, где они помещаются вместе с актерами, а заработать мы должны столько, сколько вмещает большой зрительный зал. Каждая копейка идет не на роскошь, а просто на жизнь, на хлеб.

– Поэтому вы так долго не можете завершить ремонт сцены на Сретенке?
– Такое ощущение, что театр для законодателей – потенциальный вор. И все законы делаются, чтобы он не воровал. Если театр – вор, я понимаю все эти ограничения. А если нет, то непонятно, зачем нам жить по таким законам. Я только догадываюсь, что где-то на ком-то шапка и в правду горит. И моему директору поэтому приходится тратить 80% своего времени на формалистическую ерунду. А на обдумывание архитектуры, эстетики, содержания времени не остается. Куда-то уходят справки и обратно не возвращаются… Единственное средство чего-то добиться – шантаж: только если я грозил, что уйду из театра, появлялся за спиной бюрократа человек. Мне из-за всей этой тягомотины приходится переносить премьеры. «Канта» мы ведь еще в начале сезона собирались выпустить – причем на Сретенке. Но пришлось с опозданием выпускать на Большой сцене.

– Что касается «Канта», то вы взялись за редкий по нынешним временам материал – пьесу современную, но совсем не «актуальную»…
– По мне, театр – это все-таки некое убежище. Иногда он востребован благодаря возможности убежать от мира во что-то сокровенное. В Маяковке был спектакль, обросший мифами и легендами, – работа Петра Наумовича (Фоменко. – «НИ») «Плоды просвещения». Это была высокая комедия, к которой артисты прониклись огромной любовью. И я им дал некий ключ, чтобы они поняли, для чего я затеваю постановку «Канта» – чтобы появились новые «Плоды просвещения», спектакль, приносящий актерам такую же радость и даже вызывающий ревность к тем, кто в нем участвует.

– Вы, когда прочли пьесу с таким серьезным названием, сразу поняли, что это – смешно? Вы сами Канта читали?
– Его не читали даже персонажи пьесы! Читал только автор – Марюс Ивашкявичус. Я читал пьесу, как музыкальную партитуру, и увидел, что это некий джазовый ансамбль, а главное в джазе – импровизация. Если подойти к этому с «чистым разумом», то упрешься в стену – потому что люди собрались, чтобы помузицировать, то есть разум отключить. Я вообще к разуму отношусь с подозрением. И всегда об этом говорю.

– А вне территории театра? Разве без разума – не пропадешь?
– Вы думаете? Кажется, Левин в «Анне Карениной» хотел все познать и чуть не кончил самоубийством.
Фото: Анатолий Морковкин – Еще большее количество людей чуть не покончили с собой от излишних чувств…
– Умствование и разум склонны к злу. А вера склонна к добру. Вечная борьба добра со злом – это конфликт между разумом и верой. Я всю жизнь повторяю, что надо терпеть, перетерпеть, верить, верить, верить… А мне говорят: это надо делать так, а это – эдак. Пусть. Но я буду надеяться и верить в другое. Я не знаю, как это получится, но я верю. Они делают, как знают, а я делаю, как не знаю, но – верю. В этом есть, наверное, какой-то конфликт и сложность моего характера.

– Последняя премьера театра – спектакль «Бердичев» в постановке Никиты Кобелева, хотя, по слухам, вы сами хотели ставить эту пьесу Горенштейна. История Бердичева – в какой-то степени ваша личная история?
– Не было ни одного сложного человека, который бы не нашел в этом мальчике себя, хотя бы немножко проанализировав собственный путь. Меня с этой пьесой познакомил Юрий Иоффе – сказал, что у него есть неосуществимая мечта…

– Почему – неосуществимая?
– Так казалось Юре. И не только ему. Хейфец, Розовский, Арье, Фоменко очень любили эту пьесу, да и лично знали самого автора, но по разным причинам не видели возможности ее поставить. Тут и объем текста, и большое количество персонажей, и невероятно сложная партитура главных героинь, да еще пресловутый национальный вопрос. Но главное, конечно, какое-то правдивое звучание, которое трудно передать. Тогда я нашел человека в театре, который «растет» рядом и в силу своей молодости не сможет оценить всю сложность момента. Когда мы начинали, появилось немало сведущих лиц, в том числе Хейфец и Иоффе, и Розовский, и Арье, которые говорили: «Ну, как это? Это невозможно! Кому вы доверили?!» Я просто применил к молодому режиссеру тот же метод, который применил ко мне когда-то Табаков, – отнесся к Никите как к зрелому мастеру. И доверил ему большое дело.

– Такое впечатление, что спектакль поставлен в 1975 году, в тот момент, когда заканчивается эта история. Выбор режиссером такого мировосприятия – человека из семидесятых – был намеренным?
– Это абсолютно осознанное решение – не надо псевдо-осовременивать. Если мы хотим сделать Горенштейна, мы открываем его для сцены в соответствующей стилистике – следующий пусть делает следующий шаг. Хотя там некуда, мне кажется, делать шажок в сторону. И смысл не в том, как это поставлено, а в том, как это прочувствовано, сыграно. По-моему, шикарный актерский спектакль. Там есть еще одна потрясающая штука – некая реконструкция. Скажем, песни, которые поют на свадьбе, – подлинные, то есть мы занимаемся чем-то приближающимся к настоящей жизни, а не подменой, не сиюминутной актуальностью.

– Вам интереснее открывать новых режиссеров, нежели ставить самому?
– Радость в десять раз больше от чужих работ. От того, что получилось, от того, что артисты открывают новых режиссеров, что понимают, что я – не есть центр Вселенной! Я рад, что Никита Кобелев может уже работать самостоятельно. Он – залог того, что я не надорвусь. Но проблема все равно остается – молодые быстро вырастают и уходят в самостоятельное плавание. Пока Никита клянется, что душа его – в театре Маяковского.

– Вы абсолютно уверены, что те эксперименты, которые вы позволяете делать молодым на сцене Маяковки, – достойны академического театра? Все-таки то, что делает Саша Денисова – это скорее формат театров Центра драматургии Рощина или Театра.doc…
– Я уже говорил, что я – не есть истина. Любое творческое проявление – повод для диалога и размышлений. В этом театре, который называется «академический», а я очень уважаю это название, должны присутствовать разные направления. Одно не исключает другого – только обогащает. Я пригласил Сашу, чтобы она поделилась с нами чем-то новым.

– Ее пьеса «Девятьподесять» открывала основное здание театра, а в будущем сезоне ее же пьеса в жанре вербатим откроет сцену на Сретенке…
– Мы попытались сформулировать для себя, что такое сцена на Сретенке, и решили, что, прежде всего, это – театр в определенном районе Москвы. И мы должны для начала разобраться с местом, в котором будем обитать, в том, что нас окружает, что происходит и происходило здесь. Этим занимается Саша Денисова и наша Студия-OFF – студия сочинительского и документального театра. Спектакль «Девятьподесять» был посвящен истории театра Маяковского. Новая же работа Саши будет на тему заповедей и грехов. Мы эту работу называем «Декалог на Сретенке».

– А что вам хочется поставить в театре Маяковского после Канта?
– Я определился с тем, что буду ставить, но пока ищу возможности, свое место в текущих работах. Дело в том, что все, что вы видите на нашей сцене, мы изготавливаем сами – ничего не заказываем на стороне. У нас огромные цеха, ничего в театре не развалили. И это нас спасает от финансового краха. Наше производство едва справляется с нагрузкой. И даже когда какой-то из моих планов «слетает», я только облегченно вздыхаю: ну, и слава Богу, значит, остальное наверняка потянем – по производственным мощностям и занятости людей.

– Кого из коллег-режиссеров «со стороны» вы цените особо и хотите увидеть в вашем театре?
– Я их не превозношу, но и не жду, что они «снизойдут». В театре Маяковского я делаю некий тип театра со сложным характером. Он достоин своего лица – оригинального и неповторимого. Но мы, прежде всего, сами выращиваем своих режиссеров – таких, как Никита Кобелев и Григорий Добрынин, который поставил «Лакейскую», а сейчас начинает свою вторую работу по «Игрокам» Гоголя. Мы сотрудничаем и со вполне сложившимися мастерами – премьеру «Бесприданницы» выпустит в мае Лев Эренбург. А в будущем году у нас будет ставить Чехова Евгений Марчелли.

  • Нравится


Самое читаемое

  • Римас Туминас: «Все хотят счастья, а его нет»

    В эти дни в Китае продолжаются гастроли Театра им. Вахтангова со спектаклем Римаса Туминаса «Евгений Онегин». Позади семь спектаклей в Гуанчжоу и Шанхае. Недавно труппа переехала в Пекин, где с 16 по 19 мая «Евгений Онегин» пройдет еще четыре раза. ...
  • Прощай, Расстрига!

    Не стало Сергея Доренко. Ужасная и шокирующая весть пришла 9 мая, в самый разгар гуляний, когда, казалось, ничего плохого просто не могло случиться. Но случилось. Погиб Доренко. Поверить в это было невозможно. Верить не хотелось. ...
  • Умер создатель Концептуального театра Кирилл Ганин

    Создатель и режиссер московского Концептуального театра Кирилл Ганин скончался на 53-м году жизни. Об этом сообщили его коллеги в социальных сетях. «Прощание с Ганиным состоится в пятницу 24 мая в 11:00 на Николо-Архангельском кладбище. ...
  • «Смоленск может лишиться единственного театра»

    На базе Смоленского драматического театра им. Грибоедова планируют создать филиал Мариинского театра. Об этом заявил губернатор Алексей Островский на встрече с Валерием Гергиевым.  «Театрал» дозвонился директору театра Людмиле Судовской, но она отказалась что-либо комментировать по поводу данной инициативы. ...
Читайте также


Читайте также

  • «В театре ты постоянно на вулкане»

    25 мая глава Союза театральных деятелей, художественный руководитель театра Et Cetera Александр Калягин отмечает день рождения. Александр Александрович не раз становился героем интервью «Театрала», по случаю праздника мы собрали самые яркие его высказывания о театре и творческой судьбе. ...
  • Алексей Бородин: «Нам очень не хватает самоиронии»

    РАМТ готовится к открытию пятой по счету площадки – Сцены во дворе. О ближайших проектах в новом театральном пространстве, а также об ожиданиях от Года театра и кадровых изменениях в коллективе, где с начала сезона появился главный режиссер, «Театралу» рассказал художественный руководитель Алексей БОРОДИН. ...
  • «Театр возникает, когда ты полон жизни…»

    В этот день (24 мая 2000 года) ушел из жизни один из выдающихся режиссеров ХХ века, основатель «Современника», реформатор сцены, художественный руководитель МХАТа (в 1970-2000 гг.) Олег ЕФРЕМОВ. В память о нем «Театрал» приводит несколько цитат из интервью режиссера разных лет. ...
  • «Без новаторства любая традиция мертва»

    В этот день (23 мая) 30 лет назад не стало Георгия Товстоногова, выдающегося режиссера, автора спектаклей, которые по силе своего психологизма, по многозначности заложенных в них мыслей стали вершиной драматического театра ХХ столетия. ...
Читайте также