Илья Дель

«Актеру нужна смелость, чтобы открыться, чтобы не испугаться быть некрасивым»

 
Илья Дель впервые вышел на театральные подмостки в том возрасте, в котором мы впоследствии себя даже и не помним. С 4-х лет он уже играл в любительском театре своих родителей в городе Скопине. То есть и актерство, и сама жизнь возникли в случае с Делем практически одновременно. Повзрослев, Илья начал уже самостоятельно писать свою творческую биографию, в которой оказалось много непростых поворотов, встреч и расставаний, уходов и возвращений. Сегодня Илья Дель – один из заметных актеров молодого поколения в Петербурге, с нынешнего сезона вошедший в труппу Театра им. Ленсовета по приглашению Юрия Бутусова. Илья сотрудничает с самыми разными театральными коллективами: с Максимом Диденко и Николаем Дрейденом («Ленька Пантелеев. Мюзикл», «Шинель. Балет»), с Дмитрием Волкостреловым и театром «POST» («Shoot/Get treasure/Repeat», «Любовная история»), играет в спектаклях Юрия Квятковского («Кукольный дом») и Василия Бархатова («Коварство и любовь»). Дель демонстрирует умение существовать в очень не похожих друг на друга формах театра и различной театральной эстетике и признаётся, что самое страшное для него сегодня – это приверженность какому-то одному направлению…
- Имеет ли смысл у человека, который с 4-х лет на сцене, спрашивать, с чего для него начался театр?
- В детстве это было еще в бессознательном состоянии. А сознательно, наверное, с момента, когда я ушел из ГИТИСа – и оказался нигде. До этого всё было для меня просто такой радостью жизни. А когда ты понимаешь, что всё вдруг прекратилось, всё закрылось перед тобой, вокруг никого нет, ты один и не знаешь, куда двигаться дальше, а при этом понимаешь, что, собственно, ничего другого у тебя и нет, – вот это было страшно. То есть по-настоящему театр начался именно с того момента, когда он мог для меня закончиться. С Григория Исааковича Дитятковского и с курса, на который я поступил, переведясь из ГИТИСа. Я пришел на курс в СПБГАТИ, и тогда выяснилось, что до сих пор я просто ничего не понимал об этой профессии (не знаю, конечно, насколько сейчас понимаю…). Как будто люди вокруг меня разговаривали на японском языке.

- А в чем была принципиальная разница между ГИТИСом и учебой в Петербурге у Дитятковского?
- В ГИТИСе разные школы, разные мастера, разные методы. И в итоге получается какой-то такой «винегрет». Поэтому там уж кто берет палку – тот куда-то и выгребает. Либо можно плыть по течению, пребывая в этой радости жизни. Все-таки ГИТИС – это какой-то парад талантов, мне кажется.

- Но ведь у вас на курсе был мастер – Олег Львович Кудряшов. А это – определенный стиль, почерк…
- Да, конечно. Но этот почерк как раз меня не очень устраивал. Да, он великий человек, прекрасный учитель. Но для меня он так учителем-то и не стал, потому что уж очень сильный у нас на курсе был «загиб» в сторону музыкального театра, мюзиклов и легких жанров. А мне чисто по-человечески всегда было интересно исследовать какие-то страсти, выходы за рамки… В какой-то момент я понял, что мне не комфортно все время быть таким вот легким и веселым. И, естественно, интерес начал пропадать.
- Но, судя по многим вашим работам в театре (например, «Лёнька Пантелеев. Мюзикл» в ТЮЗе им. Брянцева, «Коварство и любовь» и «Кукольный дом» в Приюте комедианта) создается впечатление, что многое в них именно от того, кудряшовского театра…
- Конечно, как любой опыт, он все равно накапливается, оседает, и что-то осталось во мне от того периода. В смысле средств и каких-то навыков – кудряшовская школа уникальна. А понимания профессии и себя в профессии  я там не ощущал. Но самое главное, наверное, что я обрел в ГИТИСе, – это друзей, с которыми можно соавторствовать. Мы до сих пор вместе, всё придумываем какие-то истории, но никак не можем соединиться, чтобы их воплотить.
А с Дитятковского уже началось подробное постижение актерского ремесла, профессии. И это было очень мучительно. Я пришел в середине 2-го курса, потеряв год, переведясь из ГИТИСа. Понимать Дитятковского, хоть немного, я начал только через год, наверное. И разговаривать на одном языке, пытаться делать то, к чему он стремился… Он уникальный мастер! Есть другие какие-то вещи, уже человеческие, которые в какой-то момент нас разъединили...

- Вы из актерской семьи, с детства на сцене. Какие плюсы и минусы вы видите в этом для себя?
- У меня было невероятно счастливое детство. Я ездил с родителями на фестивали, я с детства был в одной компании с умнейшими людьми... Это же не каждому дано, в смысле возможностей. Да, у меня была определенная рефлексия еще в ГИТИСе, на первом курсе, когда я думал: «И чего я пошел в эту профессию вообще?..». У меня же были и другие успехи... Мне казалось, что всё, наверное, из-за того, что родители меня «толкали» в эту сторону и ничему другому я просто не научился. Но нет. На самом деле с их стороны никогда не было принуждения. Я занимаюсь театром, потому что просто не могу не заниматься, потому что мне это интересно и приносит невероятное удовольствие – с детства и по сей день.

И вообще я с родителями до сих пор в прекрасных отношениях, и в смысле профессии мы можем говорить с ними на одном языке. Какие-то основополагающие вещи были заложены во мне еще тогда. Помню, как папа всегда говорил, что у актера обязательно должна быть своя тема, своя личная история… А если этого нет, тогда вообще не стоит этим заниматься. И я до сих пор в этих убеждениях пребываю.

- Вы уже сказали о дружбе с сокурсниками по ГИТИСу, вы и сейчас работаете тоже в основном только со сверстниками. А есть ли у вас ощущение поколения, «своей компании»?
- Да, конечно, есть. Я не хочу говорить о ком-то конкретно… Но если в целом о том, как я определяю своё поколение, то это поколение людей, которые устали от старых театральных форм, которые хотят увидеть театр как-то совсем по-иному! Вообще кверху ногами, но лишь бы не так, как он сейчас есть. В этом стремлении пребывают и мои ребята с курса Кудряшова, и какие-то люди в Петербурге, с которыми я работаю и дружу. И нас всех, как магнитом, притягивает друг к другу.

Но если говорить о коллективах и идеологиях, то я, как мне кажется, какой-то в этом смысле неоформленный. У меня так всё меняется, прямо ежедневно. Мне хорошо с Волкостреловым и со всей компанией театра «POST», и то, что они делают, мне интересно. И в то же время я благодарен Максиму Диденко за его эстетику и такую жесткую физическую и визуальную школу. Я очень благодарен Дитятковскому за постоянное размышление о том, что всегда должна быть некая вертикаль, что каждый спектакль – это мистерия, обращенная куда-то в космос. Мне нравится Саша Баргман и вся эта игровая, фарсовая структура, очень живая и на каких-то живых вещах построенная. У меня так много интересов, и они все устремлены в разные стороны. И это тоже опыт, который в тебе соединяется, и, мне кажется, для актера он очень важен. Я очень боюсь, что вот начнется какое-то одно убеждение – и всё. Меня пугает эта принципиальность, мне кажется, что я в таком случае как будто себя обкрадываю, в чем-то сужаю.
- Вы упомянули Дмитрия Волкострелова, у которого вы заняты в спектаклях «Любовная история» и «Shoot/Get treasure/Repeat». В чем для вас интерес актерской работы в такой театральной форме, как бы в «минус-приеме»?
- Это очень сложно объяснить. Конечно, не ради какой-то провокации. Лично я ощущаю какой-то невероятный космос, находясь внутри, энергетически. Если говорить о «Любовной истории», то, во-первых, это интересный опыт – просто попробовать постоять на сцене 5 минут, когда тебя рассматривают. Это, наверное, самое сложное, что было во всей моей актерской судьбе. Находясь внутри этой истории, проживая внутренне и ощущая этот текст, видя глаза партнеров, я получаю удовольствие. Можно говорить о том, что это «минус-прием» или «плюс-прием», пытаться разобраться, куда он направлен и к чему он стремится… Это такие сложные  вопросы, которыми я стараюсь не задаваться. Мне просто очень нравится то, что делает Волкострелов, и что-то очень сильно откликается здесь во мне. Я стараюсь относиться к этому не как к спектаклю, в котором я могу как-то себя реализовать, а как к некой миссии, что ли. Я не считаю это театром, я считаю это искусством, где сталкиваются абсолютно разные компоненты. В «Shoot/Get treasure/Repeat», например, я как завороженный попадаю в тему, в тексты, в эти приемы, придумки… Всё это во мне скапливается, и возникает серьезная большая тема. И хотя задачи именно «играть» перед нами, конечно, не ставится, но всё равно на актерском уровне внутри этой истории можно для себя что-то интересное придумать.

Взгляд изнутри и со стороны – это, видимо, очень разные вещи. Когда я раньше смотрел, что делает Дима (еще до того, как начал с ним работать), мне это казалось каким-то обманом, издевательством надо мной, что ли. Как будто всё в спектакле существует по принципу «лишь бы странно и многозначительно» и так далее. А потом, когда я начал с ним общаться, разговаривать, я понял, что у него всё очень четко – в смысле содержания и по задачам для актеров. И понятно, что он пытается как-то расширять театральное пространство. Но я не знаю, насколько это интересно зрителю.

- У вас также был опыт совместной работы с Василием Бархатовым в спектакле «Коварство и любовь» в Приюте комедианта. Он оперный режиссер, человек, который «родом» из музыкального театра. Были ли в связи с этим какие-то особенности работы с Бархатовым в драматической спектакле?
- Во-первых, я пришел в эту постановку вместо другого актера за две недели до премьеры. И, в принципе, спектакль был уже готов. В чем его музыкальная особенность? Наверное, в том, что оперный театр, как мне кажется, предполагает создание спектакля еще до начала репетиций. Я не думаю, что оперные артисты работают этюдным методом или что-то в этом роде… Режиссер говорит им: «Тут ты, значит, берешь эту ноту и поднимаешь эту ногу, ставишь сюда, а тут…», и так далее. Вот таким же методом работали и мы. Я пришел на первую репетицию, и Бархатов самостоятельно сыграл передо мной весь спектакль, пошагово. Всё проживание, всю наполненность образа он отдает тебе на твое усмотрение. Главное – это та схема, структура, которой ты должен следовать абсолютно досконально. Он, конечно, чувствует, где есть наполненность, где нет, где пустовато, где не пустовато, и отмечает это в обсуждениях. Но для него, в первую очередь, важен был тот мир, который он создал вместе с Зиновием (художник спектакля Зиновий Марголин) и дальше досконально, по репликам, его прорисовал. Ведь это уникально! Я просто не представляю, как можно придумать всё это в голове. Это заслуживает уважения. Там актеру-то что остается делать? Выучить всё, что от тебя требуют, и дальше уже наполняй, как хочешь.

- А вот это «наполняй, как хочешь»  оно имело какие-то границы?
- Тут у нас какой-то абсолютный connect произошел. Всё, что я предлагал ему в той схеме, его более-менее устраивало, и тоже самое было и с Полиной (исполнительница роли Луизы Полина Толстун).  Видимо, случилось и мое личное попадание в эту историю в тот момент. Ну и, опять же, существовали рамки именно этого созданного Бархатовым мира, за пределы которых ты просто не можешь выйти, ты всё равно не сможешь сыграть по-другому.

Но спектакль как-то совсем не приняли. Может быть, на уровне идеи, решения. А оно для Бархатова возникло из явлений сегодняшнего дня (правда, теперь уже не совсем сегодняшних – 3-4 года назад это было). Когда ты бесконечно видишь этих эмо, ходящих по улице и страдающих, когда, я помню, то и дело мелькало в новостных сводках: «Она написала в контакте «прощайте, меня никто не любит» и выбросилась с девятого этажа». Вот какие-то такие истории, действительно, были тогда очень частыми. И казалось, что покончить с собой вообще уже ничего не стоит, это стало как будто бы частью нормальной жизни, чем-то общепринятым. Так что было очень понятно тогда, в какую сторону Бархатов нас вёл в этом спектакле.

- А как варьируются границы актерской свободы в работе с другими режиссерами?
- Сейчас мы выпустили «Дон Кихот» с Сашей Баргманом. С ним очень приятно работать, он прямо по-актерски объясняет задачи. Главное, что он никогда не говорит, что у тебя не получается, а просто предлагает тебе что-то еще и еще. И это так здорово. Он в этом смысле очень подвижный. При этом он рассказывает всё: и концепцию, и про что эта история, и какое это время, и что такое в его понимании Дон Кихот и Карраско. То есть все очень досконально и подробно проработано. Но при этом в пробах и в каких-то предложениях он открыт настолько, что ты сам практически оказываешься создателем своей роли. Вот эта открытость, когда режиссер тебя слышит, ждет от тебя чего-то, ждет соавторства, –  дорогого стоит. И это большая редкость. Потому что чаще происходит по-другому.

- По вашим работам складывается впечатление, что театр для вас – это всегда пространство игры, нечто вахтанговское. Это просто совпадение существующих сегодня ролей или осознанное  понимание театра?
- То ли сейчас изменилось понимание самой системы Станиславского, то ли произошло какое-то странное её преломление, но я просто в какой-то момент, работая в театре, очень сильно, просто невероятно начал уставать от этих бесконечных разговоров, разборов, когда все надо понять психологически. Для меня страшно, когда партнер говорит: «Я не буду этого делать, потому что я этого не чувствую». Да мы можем очень многого не чувствовать и можем всю жизнь чего-то не почувствовать, и как нам сыграть это? Поэтому, конечно, лично для меня интереснее бросаться куда-то в неизведанное. Можно пытаться как-то через себя пропустить Гамлета. Но, мне кажется, что интереснее не себя на Гамлета натягивать, а искать какие-то проявления, которые тебе, может быть, не присущи. А поиск этих проявлений – всегда в пробах, в каких-то импульсах, которые мы не можем понять головой, но только каким-то волевым усилием. Поэтому, если выбирать: книжка Станиславского или Михаила Чехова – конечно, мне Чехов интереснее.

- А вот так, чтобы «по Станиславскому» – такой опыт вообще был?
- В какой-то степени можно назвать таким спектакль «Семейный портрет» в Театре на Литейном. Но для меня этот способ существования настолько понятен, что кажется скучным. И не потому, что я такой уж владеющий системой. Просто сейчас такое время, такое колоссальное напряжение (я смотрю, что происходит с людьми, как натянуты нервы, какие сейчас современные энергии), – а тут вдруг «мы играем Чехова» без какого-либо отражения сегодняшнего дня. Мне кажется это не очень интересным. При этом я с большим уважением отношусь и к додинцам, и к школе Козлова. Но всё равно очень хочется (при том, что есть великие смыслы, история мировых постановок, персонаж, есть какая-то линия и так далее) видеть сегодняшнего человека, с сегодняшней энергией, болью, страданием…

И ещё мне очень нравится в театре момент неожиданности. Когда происходит то, чего ты совершенно не ожидаешь, – вот это круто. Какая-то импровизация, или какой-то вдруг неожиданный этюд, когда ты думаешь: «Ну, ничего себе!». В такие моменты я могу испытать катарсис. Вот, например, «Макбет.Кино» Юрия Бутусова. Весь спектакль построен на том, чего ты меньше всего ожидаешь, – и не оторваться. Когда я его посмотрел, я чуть с ума не сошел от внутреннего восторга, и вообще от ощущения какого-то совпадения с этим режиссером, и это меня очень радует. Я думаю, что все мои проекты, абсолютно разные спектакли, эта моя беготня – это был своего рода поиск.
- Поиск, который сейчас уже можно считать оконченным?
- Наверное, да, но пока нас ничего не связывает с Бутусовым, никаких общих работ. Но я рассчитываю на дальнейшие отношения.

- В 2008 году в интервью ПТЖ вы говорили, что для вас нет такого театра, в который хотелось бы попасть. А что теперь? Можно сказать, что театр Ленсовета – это именно тот самый, ваш театр?
- Нет, в этом смысле ничего не изменилось. Я всё равно не могу в коллективе, не чувствую себя какой-то полноправной его частью. Меня вообще любые отношения, кроме профессиональных, в современном театре очень печалят, к сожалению. И поэтому мой путь – к режиссеру, а не в какой-то определенный коллектив.

Вообще, интереснее, когда собирается группа людей на какую-то конкретную работу, делает её и расходится. Вот это для меня идеальная схема существования в профессии. Я очень боюсь продолжительных отношений и жизни в коллективе. Потому что, рано или поздно, начинаются какие-то уже более глубокие отношения, и лично мне они мешают, мешают продуктивной работе. Так хорошо, когда ничего не связывает, не обязывает (и в личном, и в профессиональном плане).

- А что может заставить вас уйти из профессии?
- Наверное, только что-то на личном уровне – какие-то семейные проблемы, болезни. А так, наверное, уже ничто. Если только меня будут под дулом пистолета заставлять разговаривать не своим голосом и говорить о том, что мне вообще неинтересно.

- Какими самыми важными качествами, по вашему мнению, должен обладать современный актер?
- Смелостью, наверное. Актеру нужна смелость, чтобы открыться, чтобы не испугаться быть некрасивым, смелость услышать режиссёра, его замысел, открыться и попытаться пойти за ним. Пробовать, если даже тебе что-то в этом кажется неправильным или вовсе тебе не свойственным. Наблюдать, видеть, что происходит вокруг, как-то рефлексировать по этому поводу. И ещё необходимо терпение – по отношению друг к другу, к разным обстоятельствам. Нам ведь, как водится, всегда чего-то не хватает: денег, удовлетворенности, нужных ролей. Но надо просто терпеть.

И главное, что это такая профессия, которая не может отделяться от твоей личности, от жизненной позиции, от твоих истинных страданий. Когда этого нет, то всё – не надо вообще этим заниматься.

- А насколько театр, на ваш взгляд, должен быть социальным, политическим?
- Буквально год назад я считал, что театр должен быть на сто процентов политическим. Когда происходили все эти митинги, когда уже даже на личном уровне это начинало тебя касаться. А меня вообще катастрофически не устраивает то, что происходит сейчас в нашей стране (и на это надо как-то откликаться). Но совсем недавно, играя «Лёньку Пантелеева», в том эпизоде, где я как бы от себя, напрямую обращаюсь в зал, и когда я очень искренне пытался говорить о каких-то вещах, происходящих сейчас в стране, – я вдруг увидел, как зрители начинают разочаровываться в герое, за которого они цеплялись, которому они сопереживали… И я решил, что всё-таки это неправильно – на уровне таких вставных номеров, когда идет какая-то история, говорить о политике, потому что ты сразу, хочешь того или нет, кого-то от себя отрезаешь, и люди уже не могут сопереживать происходящему, они начинают думать о другом. И это начинает мешать и истории, и герою, и тебе как актеру. Поэтому, если уж делать политический театр, то это должно быть главной идеей и решением спектакля, и на этом должно быть всё построено. А вообще достаточно внутри держать всю эту энергию недовольства происходящим, и уже будет что-то ощущаться.

- Что же для вас театр сегодня?
- Последний год я нахожусь в такой постоянной, непрекращающейся усталости, что сейчас я готов ответить, что для меня это просто работа. Место работы. Какая-то мучительная обязанность, которую приходится исполнять. Репетиция – это колоссальный труд, и тут приходится каждый день себя перебарывать. Со мной ни разу в жизни не было такого, чтобы я хотел репетировать. Ни разу! Для меня это всегда значит изломать себя, как-то пересилить.

Ну, а если не в бытовом плане, а в каком-то сущностном, то, как только выдаётся свободное от театра время, у меня сразу же начинаются внутренние ломки, я не получаю той колоссальной энергии, которую обычно обретаешь во время спектакля, которая дает тебе, несмотря на все усталости и болезни, невероятную силу продолжать дальше жить, совершать новые открытия, к чему-то стремиться. Вот прихожу я в кино на съемочную площадку: да, интересно, но проходит какое-то время, и уже думается – что-то не то. Тут такой дубль сделал, тут – такой. Но всё равно это – технология, здесь всё как-то не по живому идет.

- А вообще в кино есть желание работать?
- Нет, конечно, желание есть. Но опыт работы в кино пока небольшой. Если говорить о том, что вообще в этом плане интересно, то, например, на меня большое впечатление произвел фильм «Корпорация «Святые моторы» Леоса Каракса. Такой невероятный арт-хаус. Или же недавний «Географ глобус пропил». Вроде бы простая история, но как это сделано: ведь от Хабенского ни на секунду глаз не оторвать, с его персонажем бесконечно что-то происходит, и как он при этом владеет профессией… Вообще, многое может быть интересно. Главное, чтобы это были не сериалы и не всё то, что делается «с холодным носом», на чисто коммерческой основе.

- А в театре есть для вас сейчас такой материал, который хотелось бы попробовать сделать?
- Да, мне в этом плане очень интересен Достоевский... А из современной драматургии наиболее близок Василий Сигарев. И ещё интересен Иван Вырыпаев, местами – Юрий Клавдиев (какой-то своей рефлексией и смелостью, в которой есть для меня тоже что-то близкое).

- А в режиссуру пойти не хотите?
- Да, я всё чаще и чаще об этом думаю. Наверное, когда-нибудь и приду к режиссуре. Но пока мне не хватает для этого лидерских качеств и терпения, чтобы услышать человека, договориться о чем-то. Я в этом смысле очень нетерпелив. Когда я преподавал немножко на курсе у Григория Исааковича Дитятковского, я вдруг поймал себя на мысли, что я злюсь в ситуации, когда я студенту уже и объяснил по-всякому, и показал ему миллион вариантов, а он всё ещё не может это схватить. В этом смысле есть чему учиться, конечно. Но всё возможно.

Ведь режиссура – это когда ты вычленяешь самое главное для себя в каком-то материале и когда ты это на уровне идеи, решения, темы способен провести через весь сложный театральный механизм. Я не знаю пока, как это делается. Пока мне проще сделать что-то на уровне своего персонажа в общей истории.

- Ваш зритель – он какой? Это преимущественно молодое поколение?
- Возрастного критерия точно нет. Мне интересен зритель, который ни к чему заранее себя не готовит, который идет на спектакль безо всякой предвзятости. Но и не такой зритель, конечно, который уж совершенно не осознает, куда именно он пришел и не в состоянии даже прочитать аннотацию к спектаклю. Я почему-то думаю, что мой зритель – это взрослые люди, которые могут уйти от предвзятости, это такой зритель, который читал и знает материал, на который идет. Ибо уже давно не интересен театр, который играет линейную историю. Интересно ее сломать, перевернуть, вскрыть по- новому, во всяком случае, попытаться... И зритель должен быть к этому готов.

- А что должно заставить современную молодежь прийти на спектакль?
- Наверное, должно быть ощущение, что они идут не на какую-то нудятину, к примеру, на историю, произошедшую в XVI веке с людьми, которые для них уже инопланетяне. Они всегда очень чутко реагируют на твою личную искренность и честный с ними разговор. Может быть, всё это общие слова… И ни в коем случае не должно быть заигрывания со зрителем, брендов типа кока-колы на афише и сериальных артистов. Надо увлечь чем-то настоящим.
  • Нравится

Комментарии

  1. Вячеслав Конуркин 14 Января 2014, 22:32

    Спасибо. Прочёл интервью с огромным интересом. Очень сожалею, что не имею возможности посмотреть спектакль с участием Ильи Деля, даже в записи.

ОСТАВИТЬ КОММЕНТАРИЙ

Комментарии могут оставлять только зарегистрированные пользователи

Также вы можете войти, используя аккаунт одной из сетей:

Facebook Вконтакте LiveJournal Yandex Google Mail.ru Twitter Loginza MyOpenID OpenID

Самое читаемое

  • Михалков возглавил театр

    Председатель союза кинематографистов Никита Михалков назначен художественным руководителем Государственного театра киноактера. Об этом решении сообщил глава Департамента культуры Москвы  Александр Кибовский в Театре Маяковского перед показом спектакля «Метаморфозы». ...
  • Кончаловский набирает курс в ГИТИСе

    Режиссер Андрей Кончаловский впервые в своей практике открывает творческую мастерскую. Цель ее состоит в том, что изначально (при поступлении) абитуриентов не будут делить по профессиональной принадлежности. По словам ректора ГИТИСа Григория Заславского, в экспериментальной мастерской одновременно «будут обучаться актеры, режиссеры и, возможно, критики». ...
  • Театр «Модерн» ищет профессионалов

    Московский театр «Модерн» объявил о запуске проекта «Приходите сегодня». Как сообщается на сайте театра, в рамках проекта «любой профессиональный театральный деятель (режиссер, драматург, продюсер, художник и пр. ...
  • Уроки русского

    «Мальчик склеил модель в клубе» – эта фраза стала известным переводом с русского на  русский. За последние четверть века в ней изменилось значение всех четырех слов. Разные поколения трактуют ее по-своему. А как меняется язык, будучи инструментом общения разных поколений в театре? Педагог по сценической речи (театр «Et Cetera»), доцент Высшей школы экономики, консультант Медико-психологического центра реабилитации Валерия УСТИНОВА по просьбе «Театрала» поделилась наблюдениями за языковой реальностью спектаклей. ...
Читайте также


Читайте также

  • Станислав Бондаренко: «Нельзя жить, как на стекле микроскопа»

    Актер Театра имени Моссовета Станислав БОНДАРЕНКО в декабре стал лауреатом Премии зрительских симпатий «Звезда Театрала» – за роль Ипполита в спектакле Виктора Шамирова «Не все коту масленица». А буквально через пару недель после церемонии он удивил своих почитателей еще одной премьерной работой, сыграв заглавную роль в спектакле Сергея Землянского «Калигула» (Московский Губернский театр). ...
  • Павел Сафонов: «Театру сатиры предложил трагикомедию»

    Режиссер Павел Сафонов продолжает сотрудничество с Театром сатиры. В прошлом году, напомним, он выпустил здесь «Собаку на сене» с Еленой Подкаминской и Андреем Барило в главных ролей. Сейчас репетирует «Двенадцатую ночь» Шекспира, премьера которой состоится 12 марта. ...
  • Анатолий Белый представляет свой проект «Кинопоэзия»

    Наша новая рубрика «Поэт в России - больше, чем поэт» получила и видео-воплощение. Специально ко Дню защитника отечества журнал «Театрал» совместно с актером МХТ им. Чехова, заслуженным артистом РФ Анатолием Белым представляет новый фильм проекта «Кинопоэзия» - «Ну что с того, что я там был». ...
  • Вера Алентова: «Мне говорили: вам нужно держаться от театра как можно дальше»

    21 февраля Вера Алентова отметила юбилей. Будучи одной из самых популярных актрис, Вера Валентиновна всю жизнь верна своему коллективу – Театру имени Пушкина, куда пришла после окончания Школы-студии МХАТ. «Театрал» расспросил актрису о взглядах на жизнь, театральной судьбе и о дне сегодняшнем. ...
Читайте также