Фестиваль в чеховской усадьбе

 
На Международном театральном фестивале «Мелиховская весна» представляют спектакли по произведениям А.П.Чехова. В этом году он прошел в 14-й раз в статусе международного.

Genius loci

Когда чиновники высоких рангов пишут громкие приветственные слова на открытие «Мелиховской весны» - о значении этого фестиваля для укрепления дружбы народов, они не то чтобы кривят душой или ошибаются – они мажут мимо цели. «Путают» подмосковный фестиваль с каким-то другим, делающим упор на международную программу.

Это не значит, что «Мелиховская весна» - событие локальное. Здесь за долгие годы перебывало множество иностранцев и столичных первачей. Но не это определяет лицо мелиховских встреч, а скромный и пленительный (это затасканное слово  в данном случае как раз уместно) genius loci - гений места. Не важные гости влияют на атмосферу фестиваля, а атмосфера чеховского имения, ставшего музеем, подчиняет себе и объединяет всех, кто бы сюда ни приехал.

Сюда хочется возвращаться. Пусть после революции рухнул разоренный чеховский дом, в котором писатель поселился в 1892 году совсем молодым, 32-летним, и прожил около семи лет в беспрерывных трудах. Восстановленный дом с террасой, стоящий на его месте, все равно хранит дух прошлого. И спектакли, которые играются на этой террасе, неслучайно вписываются в «декорацию» – ведь дом проектировался  театральным художником Н.П.Сорохтиным, у которого Чехов купил имение… Пусть другая фестивальная площадка – бревенчатый амбар с сеновалом – и вовсе новодел, но пахнет в нем свежим деревом и травой, а распахнув ворота в сад, можно расширить театральное пространство до беспредельности.

Все эти запахи и звуки – тени настоящего и прошлого – жужжание шмеля, соловьиные трели, спорящие с кваканьем лягушек, отдаленный лай собак, приглушенное кукареку или ржанье коней – не просто включаются в партитуру спектаклей, а отчасти режиссируют их.

Бродский писал, кажется, не только про Мелихово, но именно про спектакли, которые здесь прижились: «И хор цикад нарастает по мере того, как число звезд в саду увеличивается…» («Посвящение Чехову», 1993). А уж тем, кому позволили играть перед чеховским  флигелем, в котором была написана «Чайка», и вовсе несказанно повезло: думаю, никогда так не играл «Такой театр» из Петербурга «Иванова», как здесь, в наползающем на флигель тумане. Было это уже года три назад, а спектакль остается в памяти как единственное, единичное переживание.

И даже тех, кто выступает на традиционной сцене Серпуховского театра или Чеховского ДК, достигает отзвук «трудов и вдохновенья». «Три сестры» Молодежного театра на Фонтанке прошли здесь так обескураживающе человечно и отчаянно - как нигде. По крайней мере, на московских гастролях ничего подобного не случилось. Нынче в «Водевилях» Театра на Васильевском Ломов появился во фраке  с сурепкой в петлице.

О времена, о водевили!

Конечно, дело не в сурепке, пущенной в дело безумной домохозяйкой, – Наталья Степановна ее остервенело шинкует вслед за зеленью и отправляет в кастрюльку. Быть может, сурепка эта фигурирует и в Петербурге, но вот – создалось впечатление, что сорвали ее здесь, во дворе, и использовать придумали тоже здесь и сейчас. Сработала точно схваченная, уместная деревенско-поместная интонации. Режиссер Анджей Бубень  перенес действие «Предложения» во времена покорения космоса («голубой целины»), о чем свидетельствуют не только плакаты, украшающие дом Чубуковых, но и форма существования артистов. Но диссонанса с Чеховым не возникло, а фантомность Воловьих лужков только усилилась.

Понятно, что режиссер прослеживает, как живут сюжеты Чехова в разные времена. Как меняется представление о любви. Но он явно хотел показать еще, как меняется эстетика комического с конца ХIХ века до наших дней. В «Медведе» капризная, экспансивная молодая бабенка (Елена Мартыненко) подчиняет себе мягкого, интеллигентного, измученного неурядицами Смирнова (весьма неожиданное и обаятельное решение роли Дмитрием Воробьевым) – делается это игриво и не без элегантности. В «Предложении» измельчавшего, но не лишенного душевной тонкости Ломова – Михаила Николаева, этакого грузноватого певца из самодеятельного театра, берут нахрапом в утрированном стиле народных комедий соцреализма. Перезревшая невеста (Наталья Лыжина), воспитанная странноватым отцом-изобретателем, напоминающим Кузьму Гладышева (Михаил Долгинин), не выпустит жениха из полногрудых объятий. Во «Вреде табака» Артем Цыпин предстает совершенно потерявшимся подкаблучником, беспредельно одиноким человеком эпохи безвременья, когда уже не до смеха (бешеный в первых двух частях темпоритм замедляется). Ну а «Юбилей» жутковато-тягуче сыгран в стиле «Комеди-клаба» - пародии на существование современного банка-офиса, в котором в принципе нет места любви, а женщина безмозгла, гламурна и цепка.

Бубень ведет речь о поруганной любви. Половинка поверженной гигантской головы античной Венеры – в центре «театрального павильона», выстроенного художником Еленой Дмитраковой; на голове сидят, по ней карабкаются актеры, наступая на глаза и на нос… ужасно! Что ж, Чехов дает повод к женоненавистничеству и мизантропии, а наше время далеко от гармонии.

И все же «Водевили» уловили и тонкие вибрации Мелихова, и грубоватые ожидания «простых» зрителей Чеховского ДК, встроились в афишу фестиваля, прозвучали. Вызвали смех и доставили удовольствие.

Гораздо непритязательнее и традиционнее выглядели водевили Чехова в спектакле «Любовь, любовь, любовь» театра «Колесо» из Тольятти. Это восстановление старого спектакля, поставленного основателем театра Глебом Дроздовым (режиссер Наталья Дроздова). Белолицая надменная Попова, молодцеватый Смирнов с пышными усами, куплеты, репризы… Смешно, трогательно театрально…

В традициях - споры

Если режиссер совсем ложно понимает Чехова, мелиховский гений мстит ему беспощадно. Но таких случаев на фестивале мало, эксперты во главе с театроведами Ланой Гарон и Татьяной Шах-Азизовой и руководителем фестиваля режиссером Владимиром Байчером редко ошибаются при отборе.

Среди участников фестиваля есть завсегдатаи и новички. Жаль, что не добрался на этот раз до Мелихова Камерный театр им. А.П.Чехова из Мадрида, заявленный в афише, – не забыть, как испанская Нина Заречная в белоснежном платье стремглав летела под дождем по дорожке сада, и ноги ее в атласных туфельках разъезжались на траве, а намокший занавес летнего театра зловеще хлопал на ветру.

Жаль, что «Тарарабумбия», которой нынче открывалась «Мелиховская весна», из-за технических трудностей не доехала до заповедных мест - мелиховский дебют Дмитрия Крымова прошел хоть и в рамках фестиваля, но на московской площадке. Это дало повод организаторам говорить о расширении территории фестиваля – дескать, теперь не только Подмосковье, но и Москва подключилась. Но, по-моему, расширение это формальное, фестивалю не особо нужное.

Добрались «Чайка» московского «Амфитриона» (первый спектакль нового театра) и «Палата № 6» Театра на Малой Бронной (вошедшая в репертуар студенческая работа) – и не пожалели. Первый еще и потому, что стал предметом подробного обсуждения. На «Мелиховской весне» нет наград, но проводятся круглые столы, в которых, кроме критиков, принимают участие все желающие. Проходят обсуждения конструктивно, но отнюдь не благостно, несмотря на умиротворяющую природу (народ живет оторванный от большой земли - в пансионате, среди сирени, здесь обычно и обсуждения проходят). О какой бы новой «Чайке» ни шла речь, Елена Стрельцова не может в очередной раз не ужаснуться и не пугнуть одесской Ниной, которая в постановке Алексея Литвина и  Леонида Хейфеца являлась на последнюю встречу с Костей пьяная, с фингалом, в огромных, не по размеру, галошах. А по мне, так эта гомерически смешная «Чайка», блестяще прошедшая в Мелихове, - одна из самых логичных: ну, понятно же, почему Константин Гаврилович не мог не застрелиться, если идеал так пал! И как эта бомжеватая Нина произносила: «Люди, львы, орлы и куропатки», навсегда уходя в ночь! С жестким пониманием того, что жизнь проиграна.

В традициях фестиваля – разнообразная афиша (рядом с признанными академиями – студенческие работы, эксперименты), показывать премьеры, представлять театры Подмосковья.

Не болит Иванов

На этот раз критики не сошлись в оценке «Иванова» театра «Ведогонь» (Зеленоград) в постановке Карена Нарсисяна с Павлом Курочкиным в заглавной роли. Радиожурналист Павел Подкладов его воспел, а остальные усомнились в правомерности режиссерского хода – разыграть пьесу как фарс на грани фола.

В этом «Иванове» действие происходит  в лубочно-сувенирной, почти китчевой среде. В разлитом на сцене насыщенном бульоне пошлости и скуки Шабельский и Боркин «работают» коверными - тонким и толстым, а сам Иванов очень похож на своего дядю Шабельского – артисты одного психофизического типа, впервые таким буквально очевидным стало кровное родство персонажей.  Это не единственные двойники в спектакле. Как сестры, похожи резкая, неприятная Сарра – Елена Шкурпело и юная Саша Лебедева – Татьяна Мазур, которая к тому же дочь своей матери - Зюзюшки (Наталья Тимонина) – такая же суховатая и рациональная. Хамоватые толстухи вдова Бабакина – Ольга Львова и Авдотья Назаровна (в пьесе старуха) – Татьяна Табачкова – здесь молодухи, кровь с молоком, на одно лицо.

Каждый выход Шабельского – Петра Василева – реприза. Пластика дерганая, развинченная. Лишь однажды, ближе к концу, лицо его просветляется живым чувством. И Шабельский, и его племянник страдают ярко выраженной психопатией. Убедительно сыграна физиология болезни, но не боль. История вплоть до финала остается клиническим случаем – никого из этих неприятных, неталантливых людей не жаль. Мастеровитость артистов доходит до автоматизма, переживания изображаются умело, но остается ощущение неправды, имитации. Как точно суммировала впечатления Нина Шалимова: «Профессиональных претензий нет, художественно – одна претензия».

Спор возник и по поводу премьеры Мелиховской театральной студии «Барыня» (режиссер Владимир Байчер). В рассказе 22-летнего Чехова барыня развращает и разрушает крестьянскую семью Максима Жукова. Речь идет о зле, которое порождает зло, о пороке, грехе и вине. Но и о том, что барыня и крестьяне живут на разных планетах - пересечение их путей разрушительно. В спектакле это самое зло получилось очень ярким, но не вполне чеховским.

Молодая барыня - Марина Суворова – эффектная женщина вне морали. напоминающая об эпохе декаданса. На обсуждении ее сравнивали с фрекен Жюли, с героинями декаданса. Она появляется в избе (в рассказе разговор происходит на пороге дома) с выражением страдальчески-брезгливого напряжения на красивом лице: глаза тоскливы, между бровей залегла складка, нос морщится, ручка сама тянется за носовым платком, как у Павла Петровича Кирсанова. Актриса играет даже не высокомерие - и крестьяне, и управляющий, с которым она приехала вернуть сбежавшего кучера Степана (Сергей Фатьянов),  для нее существуют только постольку, поскольку могут удовлетворить ее прихоти. Она абсолютно бесстыдна, когда раздевается и моется при мужчинах, распространяет дьявольское вожделение – когда соблазняет Степана и когда скачет с ним на лошадях, размахивая кнутом. Надменно безразлична, когда Максим (Юрий Гладышев) пытается получить с нее выгоду - эта сцена торга (не за лес, за душу Степана) двух злодеев, которые говорят на разных языках, но в какой-то момент начинают чуть ли не уважать друг друга.

Точно ведет свою партию и Сергей Кирюшкин, играющий управляющего-поляка. Он ненавидит крестьян, в избе ведет себя как вертухай. На Степана гладит с подавляемой злобой, презрением и завистью.

Сложнее с крестьянским миром. Замечательна первая после приезда барыни сцена: за обедом мужчины тупо стучат ложками, на лицах – мучительная, неповоротливая работа мысли. Отец прикидывает, что можно выручить, вернув сына в барский дом. Братья готовы вцепиться друг другу в горло, младший Семен (Владимир Курочкин) не может понять упорства старшего – ему бы такую везуху. Очень трудно молодой актрисе Елене Ландер, играющей беременную жену Степана Марью, – на нее одну возложено представительствовать от народной христианской нравственности.

Но не в этом главный просчет спектакля. В столкновении природной фактуры, использованной для оформления, с современными предметами – сущностная неправда. В форме существования актеров во многих сценах,  в костюмах,  в пении - некая псевдонародная сувенирность, которая явно идет в разрез с замыслом постановки.

Приблизиться к истине

Спектакль ГИТИСа «Моя жизнь» (курс Алексея Бородина, режиссер Ольга Якушкина) - исповедь молодого человека, который не хочет следовать общественным и сословным предначертаниям. Не потому что бунтует, а потому что органически не способен жить по лжи. Эта исповедь прозвучала предельно честно. Спектакль – не просто учебная работа, он из тех нечастых постановок, которые заставляют очнуться и посмотреть на себя со стороны, в данном случае глазами юного, нелицемерного существа, посмотреть – и переоценить свою жизнь. Главного героя, который является пружиной всего действия, сыграл рыжий голубоглазый Антон Савватимов, звенящий от внутреннего напряжения, сыграл как чеховского князя Мышкина. Пусть не все студенты пока полностью естественны в образах, но все умеют играть прозу, и для всех спектакль – личное серьезное высказывание, ставшее общим важным делом.  По крайней мере, еще две роли случились от и до – сестры героя, тоже девушки не от мира сего, обреченной погибнуть (Александра Аронс), и пьяницы маляра – умницы-простака с золотыми руками, которому не за что в этой жизни держаться, кроме как за работу и стакан (Кирилл Комаров). «Бородинцы» умеют играть и тоску, и любовь, и счастье.

Честность, стремление приблизиться к истине, неосуществимое, но необходимое, – и в спектакле «Кошмар» Северного театра им. М.А.Ульянова из городка Тары Омской области. Режиссер Константин Рехтин объединил рассказы «Враги» и «Кошмар», в которых сталкиваются герои-антагонисты, принадлежащие к принципиально разным мирам и не способные понять друг друга. В первом доктор, у которого только что умер ребенок, едет к помещику спасать его жену. Оказывается, что жена изобразила приступ, чтобы сбежать с любовником. Во втором – к молодому помещику по делу приходит тоже молодой, нищий священник, который не может удержаться и ворует бублик для попадьи. Самоуверенный хлыщ пишет на отца Якова донос, а после, узнав о тяготах служения священника, ужасается, но поздно.

Диалоги-дуэли сыграны строго. Спектакль оформлен лаконично. Замечательна звуковая партитура (вой волков, завывание ветра). Впечатление сильное.  Вот только во «Врагах» Василий Кулыгин (скорбный доктор) явно переигрывает Олега Шатова (неврастеничный помещик), а в «Кошмаре» - Роман Николаев (трогательно неловкий отец Яков) – Михаила Синогина (он не столько подл, сколько легкомыслен и неопытен и переживает потрясение от собственной подлости). Режиссер и артисты слишком определенно становятся на одну сторону. А ведь у Чехова «никто не знает настоящей правды». Слишком затейливо, порой манерно выглядят пластические экзерсисы рассказчиц, которым отдан текст от автора. Впрочем, на «Мелиховской весне» тарский театр, как и Мелиховская студия, сыграл премьеру, так что работа над спектаклями впереди.

Чехов на мове

Без преувеличения, счастье – встреча с чеховскими постановками Аллы Бабенко. Главный режиссер Львовского национального академического украинского театра им. Марии Заньковецкой на каждую «Мелиховскую весну» посылает своих артистов с премьерой. Эти постановки прозы построены по одному принципу «дуэта-воспоминания», но каждый раз обманывают ожидания: Чехов на мове звучит непривычно певуче, нежно, чувственно, актеры играют эмоционально открыто, подробно интонируя, акцентируя новые смыслы. Чеховские рассказы досконально психологически разобраны и, сохраняя прозаичность, предстают ярким и детально придуманным игровым действом. Классик обнаруживает родство то с Гоголем, то с Лесковым или даже с Достоевским, но не теряет того, что мы в нем знаем и любим.

Герои вспоминают об уже случившемся и рассказывают каждый свою версию – хотя произносят (проживают) один и тот же текст, то подхватывая друг друга, то повторяя одни и те же фрагменты, но оценивая их по-разному. Возникает не просто рассказ, но диалог, спор, попытка совместить разные точки зрения на свершившееся – поиск истины, не имеющий конкретного результата. Так строились виденные мною раньше «Ионыч», «Рассказ неизвестного человека». Нынче – «Дама с собачкой», разыгранная киевлянами Татьяной и Тарасом Жирко (спектакль давний, восстановлен с новой исполнительницей), и - впервые – не проза, а пьеса – премьерный «Вишневый сад».

В этой «Даме с собачкой» вроде бы солирует наступательная, роскошная Анна Сергеевна, словно требующая от мягкого, ироничного Гурова ответа: так была любовь или нет? И вместе они проходят снова этот путь:  от терпкой, пресыщающей Ялты, где гостиничный номер был не только пропитан духами (как по-разному они ощущают эту комнату и ее запахи, описывая одно и то же), но наэлектризован эротическим влечением (и смятение Анны Сергеевны, скорее, разыгрывалось ею – это кокетство) - к пошлому унынию  повседневной жизни в вечной разлуке – и к бесконечно печальному, почти бездвижному единению в близости навсегда, к счастью за пределами любви и жизни. В финале артисты застывают, как на старой фотографии: она сидит, он стоит сзади, опираясь на спинку стула - словно позируя для вечности.

«Вишневый сад» разложен на троих. Лопахин и Раневская сталкиваются в Париже. Через десять лет после продажи вишневого сада. Что они вспоминают?

Юрий Чеков – Лопахин. Невысокий, сдержанный, жесткий, в очках. Обыкновенный человек с заурядной внешностью, артист обладает личностным объемом и способностью к мгновенным взрывным реакциям. Любовь Боровская – Раневская. Высокая, гладко причесанная красавица – неброская, мягкая, с текучей пластикой, большеглазая - вот уж точно «два тумана», на дне которых плещутся надежда, боль, смятение, счастье. Кроме этой пары, в спектакле есть еще один персонаж. Жгучая брюнетка с черными очами, Александра Люта появляется в экстравагантном костюме – фрачная пара, но брюки широкие, как юбка, белоснежное жабо, рыжий парик с вуалеткой – Шарлотта. Но начинает она текст от автора – представляет героев, вводит в курс дела, говорит о сакральном значении вишни у древних славян и у японцев.  Вытряхивает из снятого парика бутафорский снег – нет, вишневый цвет. И начинается действие. - «Кто купил?» - «Я купил». Лопахин и Раневская расскажут историю неслучившейся любви. А Александра Люта будет комментировать, подсказывать, подталкивать, реагировать. Будет зачитывать фрагменты из чеховских писем, ремарки. Нет, она не будет Автором – она играет представителя автора, человека от театра, представителя всех персонажей – Ани,  Дуняши, Шарлотты, Фирса, виртуозно играя роль каждого в миниатюре – иногда в монологе, а иногда в одной фразе, в одном проходе или прыжке. И параллельно сюжету о любви и о погибшем вишневом саде выстроится третий сюжет – о том, как создавалась пьеса. Вернее, она будет создаваться будто бы на глазах зрителей.

Эксцентрика здесь легко сменяется психологическим переживанием, смех – напряжением и печалью. Кружевное плетение фортепианных пиано (Бах-Зилотти) – оглушительной тишиной. Оценки подробны и выразительны – актеры демонстрируют раскадровку мгновения.

Раневская и Лопахин встретились в Париже. Прошли мимо друг друга. Обернулись. Посмотрели друг другу в глаза. И разошлись.

Два «Дяди Вани»

А еще на нынешней «Мелиховской весне» встретились два «Дяди Вани» - таллиннский и липецкий. Эта пьеса была написана именно в Мелихове и всегда играется здесь по-особенному.

Эстонский театр «Theatrum» единственный привез многотонную фуру с декорациями. Он не просто обжил предложенный для игры амбар, а полностью преобразил его с помощью множества дверей – по количеству комнат в доме Войницких. Эти двери – разных стилей, фактур и времен – история прошлого: грубые облупленные двери старых квартир,  основательные дубовые, дверь с резьбой и даже дверь с лепными амурами и замазанным белой краской окошечком кассы – видимо, из какого-то помпезного ДК сталинской архитектуры. Двери лежат на полу, подвешены как гамак, служат перегородками, входами, крышками столов. На одной из них устроена лаборатория Астрова с причудливым аппаратом, напоминающим самогонный, и микроскопом. На другой – подлинный потемневший самовар с трубой. Рядом старенькая, будто невесомая, бледная нянька вымешивает тесто, добавляя в него белоснежную муку. Справа у фортепиано свалены мешки с мукой, которые работники время от времени взвешивают на хозяйственных весах. В центре – закрепленная на треноге подзорная труба - в нее то один, то другой герой посматривает – быть может, чтобы увидеть небо в алмазах.

В этой подробной, тесной, сгруженной  среде, усадьбе-мельнице-обсерватории, созданной художником Владимиром Аншоном, живут недовольные собой люди: и красавец-богатырь Астров с пышной черной шевелюрой, тронутой сединой, и Войницкий, с утонченного лица которого не сходит тоскливо-брезгливая гримаса (чем-то напоминает он барыню в избе из мелиховского спектакля), и надменная Елена Андреевна, безусловно преданная своему постылому, действительно старому и мерзкому мужу, и даже щуплая маман в черной шляпке и пенсне – все они не удовлетворены, тоскуют, брюзжат. Только одни недовольны миром, а другие – еще и собой. Лишь на беленьких лицах няньки, несуетно занятой повседневными заботами, и энергичной терпеливицы Сони -  уверенность в правоте жизни, которая дана. В финале нянька не успеет поднести отъезжающим черный свежевыпеченный хлеб. Оказывается, в Эстонии хлебом не встречают, а провожают.

Начало кажется затянутым и даже иллюстративным, но со сцены грозы спектакль по-настоящему увлекает. Серебряков в белом балахоне расположился на мешках с мукой, а удаляется, как привидение, раскинув руки, опираясь на головы маленьких няни и Сони, как на костыли. Перед началом второго акта Соня поет нежным голоском под нестройный аккомпанемент Вафли, они разучивают романс, пристраиваясь друг к другу. За их спинами – дверь с приколотыми записочками, как доска объявлений в учреждении. «Я помню чудное мгновенье» - и в дверном тамбуре в глубине сцены является черная галка маман…
Старик Серебряков отнюдь не слаб – он злобно валит промазавшего дядю Ваню на пол и заламывает ему руку. А перед отъездом отчитывает Войницкого и Астрова, как провинившихся отличников, которых вправе высечь, будто двоечников.

Режиссер Лембит Петерсон с огромным уважением, без всяких резких движений, хоть и не без юмора, читает классический текст – именно как классический. Но в этого «Дядю Ваню» неагрессивно, без аттракционов, кажется, сам собой,  вплетен «весь Чехов». Птичка Соня в слишком больших ботинках на низком каблуке носит на поясе большой кошель, и когда ночью после грозы Елена Андреевна хочет сыграть, именно из этого кошеля она извлекает связку ключей, чтобы отпереть инструмент. Как-то сразу вспоминаются и Варя, и шкафчики с вином, и дорогой рояль, ключ от которого в данном случае не потерян. «Нельзя!» Елена Андеевна очень тихо закрывает крышку. Именно в пианино дядя Ваня спрячет пузырек с морфием…

«Дядю Ваню» Липецкого театра драмы в постановке Сергея Бобровского играли на веранде. Чеховский тон был взят до произнесения первого слова. Когда нянька вязала, уютно устроившись в кресле, утопавшем в зелени, да и задремала к началу действия.
«Закат, покидая веранду, задерживается на самоваре. Но чай остыл или выпит; в блюдце с вареньем – муха».

Стол, впрочем, был спущен с веранды на землю и стоял перед первым рядом зрительских скамеек. Так что казалось, что и зрители принимают участие в чаепитии. Самовар на столе, варенье, еще один самовар небрежно брошен на траве, под елью…

Яростный в жажде любви Астров (Андрей Литвинов) – молодой, красивый, умный. Обиженный Пьеро, Иван Петрович Войницкий (Владимир Борисов) – рыхловатый, в широкой белой блузе с бантом. Кажется, как такой может управлять имением? Но вот отвернулся от Серебрякова – и такой цепкий взгляд за стеклами очков блеснул. Действительно некрасивая, худая, смиренная Соня (Александра Громоздина) – лицо ее чудесно просветляется временами. Но совсем она не знает взрослой жизни. Астров, не успев пообедать, едет к больному, а она тихонько засовывает ему булочку в карман – как раз в тот момент, когда он зовет Елену Андреевну в лесничество. Елена Андреевна (Анастасия Абаева) – ровесница Сони. Только-только из консерватории. Бедные девочки! Обе – потерявшиеся во взрослом мире дети, пусть и из совершенно разных социальных кругов. Да ведь и дядя Ваня, и Астров – тоже дети…

Вначале Елена Андреевна говорит так, что кажется полной идиоткой. К тому же нелепо, старательно интонирует, будто ей непривычно формулировать на русском языке, и она внутренне говорит на своем, девчоночно-музыкальном, а потом мысленно переводит на человечий, прежде чем произнести. Вдруг видно, как ни к месту и невпопад, ничего не понимая в происходящем, она живет здесь – в совершенно чужом ей имении. А может быть, и мире. Но она любит. И взрослеет. И в минуту прощания с Астровым, когда они приникают друг к другу, мелко-мелко целуя во что придется, а потом Астров подхватывает ее на руки и кружит, проживает она с ним всю несостоявшуюся любовь, целую жизнь. С Серебряковым (Михаил Янко) ей ужасно – он самонадеянный позер, склонный к театральным эффектам, неумный, малодушный, фальшиво-пафосный лицедей, привыкший вещать и поучать, очаровывать и подпитываться чужой энергией.  Влюбленная в него  маман (Елена Гаврилица) – тоже идиотка, но старая, и тоже переводит – с языка заумных брошюр. Она ревностно блюдет Елену Андреевну, бесцеремонно вмешиваясь в лекцию Астрова про леса, но неожиданно сама увлекается ею. «Картина вырождения…» - и Астров выразительно смотрит на Марию Васильевну, а та, будто поняв, что лишняя, удаляется наконец. Хлопотливая нянька (Людмила Коновалова) – воплощение осмысленного добродушия. После стычки дяди Вани с профессором они с Вафлей (Николай Чебыкин) убирают разбросанные стулья – и разговор о том, что все у Бога работники, очень по делу. Ведь этот Вафля держит себя с достоинством, он, действительно, не приживал, помогает Соне и дяде Ване, трудится.

Прежде всего хочется вести разговор об актерах, ни один из которых не солгал ни разу. И все вместе прожили не «сцены из деревенской жизни», а маленькую единую на всех жизнь.  Режиссер любит и умеет с ними работать. Актеры подробны, основательны в своих ролях, будто уселись в кресла и удобно положили локти на подлокотники, и с креслами-ролями слились. Но не вальяжно, а по-трудовому…

Это не значит, что режиссер умер в актерах. Ясны и его задача – прочесть Чехова вместе с актерами как впервые, и мысль – каждый хочет другой, невозможной, жизни, и в этом желании оживают все – люди и куклы, умные и глупые, талантливые и бездарные. Любовь, счастье неосуществимы, но кому-то даруются, пусть на миг. А спасение от несчастья – в неустанном труде.

Ну а еще на спектакле переживаешь «радость формы» и удовольствие от массы придумок. Первое появление дяди Вани: он втаскивает тяжеленную пишущую машинку и пытается поставить ее на шкаф. Астров легко вскидывает ее туда. Дядя Ваня пытается поднять гирю, но хватается за спину. Позже, в ночной сцене, Астров легко поднимает, подкидывает гирю, а потом передает ее Войницкому. И гиря повисает у дяди Вани между ног, тянет его к земле. Астров говорит, что нет огонька, который помогал бы ему идти во тьме. Соня зажигает свечу и идет к деревьям, за спины зрителей. Переспрашивает: Нет? По сути происходит объяснение в нелюбви. Но Соня все равно готова служить Астрову, опекать и управлять. Серебряков прикрывается от выстрела дяди Вани… самоваром, который без дела валялся под ногами. Ружье выстрелило! А морфий Иван Петрович прятал… в пишущей машинке.

В финале слезы, которые льются у героев, не лишают нас надежды. Мелихово вновь и вновь дарит живого Чехова, не гаснет огонек на веранде его дома. А липецкий театр, кроме всего прочего, показал тот самый психологический театр, которого почти вроде бы и не осталось уже – оказалось, способ, который знали, вовсе не забыт, как ключ от рояля не потерян. «Близкое в сумерках сходится в чем-то с далью…» И даль близка.

  • Нравится


Самое читаемое

  • Александр Ширвиндт: «Хочется выскочить из повседневности»

    Недавно Театр сатиры отметил свое 95-летие спектаклем, который Александр Ширвиндт называет «милым баловством», «лёгким хулиганством». И это – очередная изобретательная выдумка Александра Анатольевича. Впрочем, в интервью «Театралу» речь зашла не только о торжествах… – Александр Анатольевич, сейчас всюду – сплошные перемены. ...
  • Владимир Машков: «К этому спектаклю мы шли долго и трудно»

    Театр Олега Табакова готовится представить новую редакцию спектакля «Ревизор» по пьесе Гоголя. Как и в случае со спектаклем «Матросская тишина» это будет возвращение на сцену «Табакерки» знаменитой постановки прошлых лет. ...
  • Ушел из жизни артист театра Et Cetera Петр Смидович

    После продолжительной болезни в возрасте 67-ми лет скончался ведущий актер театра Et Cetera Петр Смидович.   «Он долго болел, но мы все верили, что он победит, – говорится в некрологе на сайте театра. – Все надеялись, что ему поможет операция, но… Очень горько, очень больно, очень тяжело. ...
  • Пятнадцать спектаклей о войне

    В преддверии Дня Победы «Театрал» собрал постановки, созданные в память о Великой Отечественной войне.    «Минуты тишины» Режиссер: Александр Баркар РАМТ, Черная комната Участвуют: Рамиля Искандер, Денис Баландин, а также Максим Олейников (фортепиано), Николай Мохнаткин (баян), Ксения Медведева (гитара). ...
Читайте также


Читайте также

  • Большой Детский фестиваль вручил награды

    Завершился II Международный Большой Детский фестиваль. Детское жюри определило победителей в 8 номинациях. Специальный приз худрука фестиваля, Сергея Безрукова получил Бурятский республиканский театр кукол «Ульгэр» со спектаклем «…и звали его Домино», а «Легендой театра для детей и юношества» назвали  режиссера Алексея Бородина. ...
  • Приморская сцена Мариинки начинает «Большие гастроли»

    С 18 по 22 ноября в Улан-Удэ впервые пройдут гастроли Приморской сцены Мариинского театра. В Бурятском театре оперы и балета будут представлены постановки опер, концертное исполнение шедевра бельканто, а также гала-концерт. ...
  • «Утонете – домой не приходите!»

    С 7 по 12 ноября в Москве на сценах МХТ им. Чехова, театра «МОСТ» и «Школы современной пьесы» проходил фестиваль-конкурс студенческих и любительских театров. Одним из его участников и победителем стала театральная студия «Быть» при Тюменском индустриальном университете. ...
  • «Не берем деньги за билеты»

    С 7 по 12 ноября в Москве проходил фестиваль-конкурс студенческих и любительских театров. Одним из его участников стал любительский театр «Атмосфера» из города Щелково, который представил в МХТ «Город N и его обитатели» постановку по мотивам рассказов Антона Чехова. ...
Читайте также