Александр Калягин

«Быстро теряю серьез и начинаю дурачиться»

 
Фото: Анатолий Морковкин, Михаил Гутерман, Валерий Яков
Этот номер журнала «Театрал» выходит в свет в день, когда театр Et Cetera под руководством Александра Калягина отметит свое двадцатилетие (25 марта). Народный артист России проведет праздник в окружении своих друзей и, возможно, вспомнит мальчика, который совсем недалеко от нынешнего театра играл свои первые спектакли. А накануне праздника артист дал интервью журналистам «Театрала».
– Александр Александрович, по традиции наш первый вопрос – входит ли «Театрал» в круг вашего чтения?

– Читаю, когда попадается. Радует, что на протяжении стольких лет он выходит без перебоев. По нынешним временам это редкость, ведь столько замечательных изданий было – и очень многие пошли ко дну. Сколько лет «Театралу»?

– В конце нынешнего года исполняется десять. И мы никогда не забываем о том, что вы активно помогали нам делать первые шаги, лично поддерживали начинающее издание и даже, если помните, вели на первых порах свою авторскую колонку. Хорошо бы традицию возродить…

– Да, я, конечно, помню те времена. И согласен, что возродить сотрудничество давно пора. Договорились.

– Интересный у вас сейчас период. Недавно отгремел ваш личный юбилей, который вы отметили удивительным цирковым шоу, сделав настоящий подарок своим друзьям. А теперь подоспел и юбилей театра Et Cetera. Что для вас вообще юбилеи, как вы к ним относитесь?

– 20-летие театра – это еще не юбилей. Это просто очередной день рождения. И отмечать его как юбилей было бы странно, надо работать, ставить спектакли, а все торжества – это так, околотеатральная игра. Поэтому в этих торжествах я и участвовать не хочу… Я вообще не люблю юбилеи. Мой личный юбилей состоялся лишь потому, что Давид Смелянский меня уговорил – я все время сомневался.

Слева направо: Александр Калягин, Валерий Яков и Виктор Борзенко – А почему?

– Не люблю, когда день рождения превращают в публичную акцию. Это должна быть очень личная история. День рождения касается памяти моих родителей. Если бы они были живы, то сидели бы рядом со мной. Это касается моих детей. Это касается моей семьи. Вот и всё.

– Ваши зрители и ваши поклонники – это тоже в каком-то смысле семья. И вам ведь удалось своим личным юбилеем создать для них праздник – выступили в роли грустного клоуна…

– Это получилось отчасти неожиданно даже для меня. Мы однажды сидели с Давидом и Семеном Альтовым, зашел разговор о грядущем юбилее, и я стал отмахиваться от его проведения. Но они вспомнили, что первым моим увлечением был цирк. И решили за это уцепиться: «О, цирк!» Я ведь пятилетним мальчишкой обожал цирк, прятался там от мамы, убегал. А потом прогуливал уроки музыки. И мама вынуждена была отменять свои лекции и разыскивать меня с милиционером, а я приседал между рядами, чтобы они не нашли. Бедная мама! Я доставил ей много хлопот. Например, она спрашивала: «Аличка, ты занимаешься?» Я нагло врал в ответ. Однажды она заподозрила неладное, устроила проверку, оставив в футляре бумажку, которая обязательно должна была выпасть, если бы я достал скрипку. Мать плакала, слушая, как вдохновенно я лгу. Очевидно, ложь – сестра лицедейства... Другой стал бы оправдываться, извиняться, просить прощения, а я после очередной ссоры побежал в цирк.

– Однажды вы рассказывали, что в детстве приходили на угол Мясницкой – покупали дешевую колбасу, а далее с этим бутербродом шли к памятнику Грибоедова и ели его, обливаясь горькими слезами…

– Да, да, было. Мимо шли прохожие, косились на меня и спрашивали: «Тебя кто-то обидел?» Но я лишь качал головой и еще сильнее рыдал и упивался придуманным горем.

Теперь на месте котлована возвышается Et Cetera. Слева направо: Роберт Стуруа, Давид Смелянский, Александр Калягин – А сегодня, глядя из окон своего театра в сторону памятника, вы вспоминаете того мальчика?

– И не только из окон, но и когда еду домой на машине – вспоминаю. Непременно гляжу на эту скамейку. Как она изменилась? Может, ее подновили? Здесь, в районе Чистых прудов, у меня вообще много памятных мест, потому что первые 25 лет своей жизни я прожил на улице Грибоедова. И главное воспоминание детства – постоянное кривлянье. Я все время кого-то изображал, а мама меня одергивала… Очень много было инвалидов после войны. Я копировал их походку. Мне надо было из всего сделать театр. И это настолько глубоко вошло в кровь, что и в кресле чиновника я быстро теряю серьезность и начинаю дурачиться... Если я сам себя не развеселю, если не устрою театр, то мне станет скучно. Хотя со стороны смотреть – впечатление, будто человек свихнулся. Но без этого в актерском деле нельзя. Я даже не понимаю, как это происходит… Впрочем, если в тебе однажды поселилась некая сила, которая выворачивает все наизнанку, предлагает тебе делать другие рожи, другие глаза, другие голоса, то избавиться от этого уже нельзя.

Армен Джигарханян и управделами президента Владимир Кожин – давние поклонники театра Et Cetera – За многочисленными масками и ролями нет ли опасности потерять себя?

– Ты же снимаешь маску, а за ней твое лицо, ты сам и все твои проблемы, которые подкидывает тебе ежедневно жизнь и которые ты должен решать, и тогда становится не до игры. В театре ты постоянно находишься на горящем вулкане. Тут все время ЧП. За час до спектакля узнаешь, что заболел актер, у которого одна из центральных ролей. Даже если у тебя отличное настроение – этот форс-мажор сразу же отрезвляет. Хотя к театру все равно нельзя относиться серьезно: театр – это игра, это праздник твой и твоих зрителей. И чем старше становишься, тем больше в этом убеждаешься. Быть чуть-чуть несерьезным советовал молодым режиссерам Анатолий Васильевич Эфрос, чтобы не надорваться, не сломаться. Он говорил: одно из главных качеств режиссера: работать весело. И я прекрасно помню, как легко, радостно мы с ним репетировали и какое это было счастье для всех. И потому, наверное, и были великими его спектакли. К сожалению, быстро уходят все мечты и сны, когда кажется, будто выйдешь на сцену и сыграешь так, что все зарыдают и пойдут домой с измененным сознанием. Ничего подобного не бывает. Поэтому я настороженно отношусь, когда публика кричит «браво». Теперь везде кричат «браво». И чем хуже спектакль, тем больше подобных криков. И актеры теряют вдруг ориентиры – им кажется, что спектакль не так уж и плох. А я смотрю на них и не могу понять, чему все радуются…

Евгения Глушко не только супруга, но и верный зритель театра Калягина – Вы смотрите, как профессионал. Но речь идет о рядовом зрителе, для которого спектакль с участием именитого актера – уже счастье…

– Я ведь отдаю себе отчет, как я играю. И если спектакль шел неважно, то никакие браво меня не утешат. Я помню, Олег Николаевич Ефремов никогда не был доволен артистами. Это нас унижало? Нет. Это нас бодрило? Тоже не скажу… Но это вводило в состояние азарта: что надо сделать, чтобы Ефремов остался доволен? Чего надо сделать, чтобы ему понравилось? Даже после моих лучших ролей в Художественном театре он мне не говорил: «Саня, ты здорово сыграл». Я слышал от других, что он кому-то так говорил про меня. Но в лицо – никогда! Это учитель, который научил тебя трезво смотреть на жизнь. И я до сих пор, в основном, не очень бываю доволен своими спектаклями.

– А своими актерами?

– В педагогических целях, иногда хвалю. Когда надо, предъявляю претензии. Больше претензий, может быть, чем это нужно. Наверное, сказывается мое самоедство.

– В связи с самоедством хочется спросить: какие времена вашего театра вам кажутся более яркими, счастливыми, успешными – времена бездомья, арбатский период, когда ваш театр впервые обрел крышу и где шли первые спектакли Et Cetera? Где вам комфортнее: здесь, в этом дворце, или же в том скромном зале?

– Сказать, что хочется возвращаться на Арбат, не могу. Хотя ностальгия есть. Что-то трепетное там было и очень пронзительное – некий студийный дух, когда было естественным желание собраться вместе без всяких понуканий. Просто оставались после спектакля – сидели в кафе, беседовали. Никто не считал денег, хотя были голодные 1990-е годы. Теперь у нас роскошное театральное здание, сюда пришли новые зрители, уже здесь появились новые звезды, выросла труппа, сегодня она достаточно сильная. Стало более удобно, комфортно работать – репетиционный зал, Эфросовский зал… Все гримируются теперь в разных гримуборных, но в этой изолированности друг друга есть своя опасность. Личная гримерка помогает тебе лучше собраться перед спектаклем, но не дает возможности общаться, чувствовать себя в едином потоке… А на Арбате все наши девочки были в одной гримуборной, а мы – в другой. Крохотная комнатка. Шесть столов. Тут туалет, там ванная. И в этой же гримерной был мой кабинет одно время. И там же стоял диванчик маленький. Я помню, только-только мы там обосновались, и пришла критик Марина Тимашева – села на этот диван. Он проваленный. Сто лет ему. Она сидела практически на полу. А я сидел у туалета. И в таких скрюченных позах мы записали мое первое интервью в статусе худрука. Считается, что настоящий актер должен быть голодным. По-моему, это пошло и неправильно. Быть голодным или быть сытым – две крайности, а все должно быть в меру.

– За все те годы, что вы руководите Союзом театральных деятелей, вы никогда не стеснялись в оценках, смело критиковали чиновников. Но если проанализировать ваши резолюции и открытые письма, то печальная картина получается: из года в год театральное сообщество пытается решить одни и те же проблемы…

– Жалко, у меня нет под рукой книги, мы сделали репринтное издание материалов первого съезда Российского театрального общества. Он проходил до революции еще под императорским покровительством.

– Те же проблемы до сих пор?

– Те же или, во всяком случае, похожие. Открываешь любую страницу и начинаешь читать, боже, так они тоже, наши благородные предшественники, бились за то, чтобы русскому артисту легче жилось! А еще боролись за развитие театрального дела в России и называли это главной целью своей деятельности. Собственно говоря, этим принципам мы следуем и сегодня.

– А в таком случае руки не опускаются, если веками ничего не меняется?

– Руки должны опуститься по идее. Но не опускаются хотя бы потому, что я вижу результат нашей деятельности в союзе. Например, у нас в Звенигороде ежегодно проходит Международная театральная школа. Сюда приезжают ребята из 35 стран. Месяц живут за наш счет на полном пансионе и учатся мастерству. Успевают выпустить четыре спектакля и с успехом показывают их зрителям. В Звенигород приезжают Додин, Гинкас, Женовач, ведущие актеры. Здесь Смелянский, Швыдкой и многие другие светлые умы читают лекции. Сейчас много программ, адресованных молодежи, много грантов, выделяемых на спектакли, мы проводим лаборатории, мастер-классы, ну и так далее. Делается много, хотелось бы больше? Конечно. Слава богу, что государство нам дает грант размером в 150 млн. рублей на наши творческие программы. Правда, он вот уже шесть лет никак не индексируется – про индексацию чиновники словно «забыли». Но мы и 150 млн. рады. Хотя для театра это капля в море, да еще и на просторах такой огромной страны.

– Вы никогда не стесняетесь в оценках, не раз критиковали решения чиновников. А скажите откровенно: вас слышат?

– Слышат. Хотя по-прежнему я не понимаю, почему, когда принимается какой-нибудь важный закон в сфере культуры, никто не советуется с СТД. У нас много экспертов, которые знают ситуацию, что называется, изнутри, понимают, как это аукнется на местах… В итоге мы вынуждены отстаивать права театральных деятелей, защищать театр, когда какой-нибудь закон проходит первое или второе чтение. И мы немножко опаздываем, потому что включаемся в обсуждение поздно. А если бы заранее нас предупреждали, советовались бы с нами – было бы совсем другое дело. Мы же не подножки подставляем друг другу. Речь идет о сотрудничестве и помощи. И бывает, что тебя услышали, но до этого ты потратил столько времени и сил, что уже в изнеможении не радуешься победе.

– Так вы отстояли, например, 94-й закон о госзакупках и в итоге добились, чтобы для театров дали своего рода послабления….

– Четыре года мы боролись, пока Путин лично не сказал: да, надо с этим 94-м законом что-то делать. И нас услышали.

– Три ваших амплуа довольно сложны: общественная деятельность, актерская и руководство театром. Не в ущерб ли одно другому? Нет ли желания чего-то бросить?

– Задавать этот вопрос сейчас бесполезно. Это все равно, что на полном ходу дернуть стоп-кран. Можно упасть, скатиться, сломать себе шею. Это первое. А второе – я настолько к этому привык, что некоторые вещи идут на автомате. Если я занят, например, выпуском спектакля, то в это время меньше внимания уделяю СТД. А после премьеры, напротив, решаю дела СТД, а театр выходит на второй план. Это нормально. Главное не потерять оптимизм. С чего мы начали наш разговор? Кривлянье и вот этот филиниевский, чаплинский посыл в жизни очень помогают. Сколько бы ты пинков в зад не получал – все равно идешь вперед. Роняешь котелок. Подбираешь – надеваешь снова. А нет ли желания от чего-то отказаться? Иногда есть. Но все это мои фантазии. Вот у меня на столе таблетки лежат. И пока они принимаются, пока решаются дела, пока выходят спектакли – нужно трудиться… Я бывший медик и боюсь врачей. Знаю, что если пойду к врачам, то они меня схватят за руку и заставят лечиться. А при моей полуеврейской натуре – мнительность обеспечена сто процентов. Начнешь переживать. Поэтому лучше не задумываться.

– В последние годы скандалы как-то уж слишком часто сотрясают театр. Это у вас отнимает нервы и силы?

– Да, конечно. Выясняем, вмешиваемся, разбираемся. Много происходит от некомпетентности управлений культуры в некоторых российских городах. Не всегда верная кадровая политика, во многих регионах ее попросту нет. Очень много скандалов происходит оттого, что появились директора, попавшие в театр случайно, с таким же успехом они могли бы возглавить кинотеатр или страховую компанию. Но при этом они возомнили, будто бы все могут. И следовательно, у театра нет лица. Директор берет на себя функции ему не свойственные. Это все равно, что я буду решать, какой компьютер лучше! Я в них ничего не понимаю. А директор в нашем деле почему-то понимает. Вот это меня настораживает. И часто именно в этом и заключается корень проблемы.

– А в истории с Домом актера пытались разобраться?

– Тут без комментариев. Я негласно хотел разобраться, помочь. Входил ведь в попечительский совет, да и с Золотовицким мы друзья. Но с Этушем, на мой взгляд, поступили, мягко говоря – неправильно.

– Скажите, как вы относитесь к критикам – делите их на «своих» и «чужих»? И когда сводите контакты с изданиями, вы обращаете внимание на то – оппозиционны ли они или нет?

– У меня нет «своих» или «чужих» критиков, есть люди, которых мне интересно читать, а есть те, которых читать скучно. Ничего не поделаешь – критик создает себе имя. На газетных страницах видно все – и то, как человек относится к актерам, и то, как думает о режиссуре, как обходительно, деликатно пишет о неудачном спектакле. Ведь колоссальное мастерство, мне кажется, не оскорбив артистов, рассказать им, почему спектакль не удался. Во всяком случае, для меня это очень важно – я ведь воспитывался на таких авторах, как Лакшин, Свободин, Вишневская… Очень нравились мне публикации Андрея Плахова, когда он еще о театре писал. Любил читать Галину Кожухову. Я же помню, как Свободин критиковал меня в «Известиях» после спектакля «Живой труп» Эфроса. Но это было очень полезно – со стороны себя увидеть, хотя и без него знал недостатки своей работы. Вот это воспитание. Сегодня критиков такого уровня стало значительно меньше. Вы лучше меня знаете ситуацию, но мне кажется, что и в журналистике происходит то же самое: немного авторов, занимающихся культурой, хотят говорить на серьезные темы, ведь сейчас принято думать, что рейтинг изданий держится на материалах о том, кто кого бросил и на ком женился.

– И все же, пусть 20 лет – это не юбилей, но все-таки определенная веха в истории театра…

– Я уже как-то это говорил: вехи театра определяются спектаклями. И совсем не обязательно они должны быть успешными, бывает, что и билетов не достать, и долго спектакль сохраняется в репертуаре, а ты отчетливо понимаешь, что не он определяет движение театра. В нашей истории было несколько этапных спектаклей: это «Дон Кихот» и «Король Убю» Александра Морфова, затем «Шейлок» Роберта Стуруа и другие его постановки. Ну и так далее. После каждого из таких спектаклей театр делает некий рывок вперед, иногда может поменять траекторию своего развития. Возникают другие масштабы, другое художественное мышление. Поэтому сейчас я думаю не о том, как громко мы отметим свой юбилей, а что будем делать дальше. Роберт Стуруа должен выпустить «Комедию ошибок» Шекспира. Ведем переговоры о постановке с Петером Штайном. Дальше в планах работа с уже ставшими своими режиссерами Владимиром Панковым и Александром Морфовым. Молодой режиссер Павел Артемьев поставит комедию Реньяра «Единственный наследник». Надеюсь, что все эти работы у нас получатся, вот они и могут стать вехами на нашем пути.

  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «Мы должны быть вместе»

    Фото: Михаил Гутерман  Во вторник, 1 октября, Московский театр «Современник» открыл 64-й театральный сезон. По традиции, сбор труппы состоялся в день рождения первого художественного руководителя театра Олега Ефремова. ...
  • «Он прошел в искусстве счастливый путь»

    Во вторник, 1 октября, в московском театре «Ленком» проходит церемония прощания с Марком Захаровым. Художественный руководитель театра, народный артист СССР ушел из жизни 28 сентября. Проститься с ним пришли многие деятели искусства, в числе которых Александр Калягин, Галина Волчек, Александр Ширвиндт, Евгений Миронов, Константин Богомолов, Юрий Бутусов, Марк Розовский, Евгений Писарев, Дмитрий Крымов, Миндаугас Карбаускис, Алексей Бородин, а также тысячи поклонников творчества мастера. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также