Опьянение по Ерофееву

В Студии Женовача пьют водочку «поэтического розлива»

 
«Москва – Петушки» Сергея Женовача – спектакль, которого ждали долго. Больше года поэму Венедикта Ерофеева не то чтобы репетировали – осваивали, как осваивают новый язык. Интеллектуальная ирония, сдобренная матом и рецептами алкогольных коктейлей, все же далека от классики. Это не Достоевский, которому женовачи отдавали предпочтение. Но метафизики здесь не меньше.
Пьяненький Веничка мыслит антиномиями и парадоксами, как и положено «человеку из подполья». Его земная оболочка шатается по социальному дну, мучаясь приступами икоты и тошноты, а душа устремляется в метафизическую высь – и, не найдя там ничего, кроме вселенской тоски, тоже мучается. Отдалившись от всех, она предчувствует неизбежность и близость конца. «Это напоминает ночное сидение на вокзале, то есть ты очнулся – тебе уже 33 года, задремал, снова очнулся – тебе 48, опять задремал – и уже не проснулся». Так в «Записных книжках» Ерофеев описал свое ощущение жизни и состояние Венички. Женовач (вслед за автором) называет это состояние «поэтическим окосением души».

Веничка, в роли которого Женовач не мыслил никого, кроме Алексея Верткова, возникает незаметно. Идет по проходу и обращает внимание на «алкогольную люстру», вместо ламп у нее бутылки разного калибра, пустые или недопитые. Когда оъедет красный бархатный занавес, как в советском ДК, на сцене покажется люстра-дублер. И Веничка как конферансье с легким ерничеством расскажет о «потемках» своей души. О чемоданчике с алкогольным набором. Об одиночестве. О молчании Бога. И, конечно, о Петушках, где ждет его «рыжая сука» и младенец, знающий букву Ю.

В спектакле Женовача нет ни электрички, ни бомжей. Но есть привокзальный ресторан, где «алкогольная люстра» нервно подрагивает и звенит, когда мимо летят поезда. Сюда Веничка заглядывает в поисках хереса, сюда же прибегают курчавые ангелы в белых комбинезонах и «мудаки» в серых тройках и гангстерских шляпах. Они усаживаются с Веней за один стол и выпивают. Не опрокидывают стаканы, а изящно их поднимают, причем к той самой люстре. В ее свете сам процесс «пития» приобретает другой смысл: становится «возвышенным» и «просветленным». Веничка и попутчики пьют и не пьянеют, как если бы в стаканах была не водка, а родниковая вода. Они рассуждают об анонимном алкоголике Гете, чирьях и выбитых зубах, а Веничка больше молчит. Диалога у него не получается. Только монологи: «мини-трактаты» и «мини-эссе». И только на авансцене. Как и подобает интеллигенту, который все силы тратит на то, чтобы не выдать своего неблагополучия, он очень сдержан, но в то же время напряжен: «Я остаюсь внизу и снизу плюю на вашу общественную лестницу. Чтобы по ней подыматься, надо быть пид...сом, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я – не такой». Веничка не стесняется в выражениях, но слух это не режет: матерится он в высшей степени интеллигентно. И точно так же обращается с женщиной.

«Девушка-баллада», рыжеволосая панночка (Мария Курденевич) выскакивает из люка, как из «отсека» преисподней, с банкой соленых огурцов. Полуобнаженная, она манит и отталкивает Веничку длинными ногами, гладит и бьет по щеке своей гибкой ступней: «Ерофеев, мудила ты грешный!» Веня много говорит и просит остаться с ним, она много смеется – и пропадет. После того как за ней захлопнется люк, Веничка заткнется, держа во рту капающий рассолом огурец.

Любовная сцена на матрасе – предмет особой гордости Сергея Женовача. Он вспоминает, что Петр Наумович Фоменко всегда шутил: «Вот буду я старым, никому не нужным, вы зовите меня только две сцены ставить: алкогольную и любовную». В спектакле «Москва – Петушки» есть и то и другое – и не физиологического, а поэтического «розлива». Процесс распития спиртных напитков – это не процесс опьянения, а состояние души. Это обостренное ощущение своей отдельности, изолированности от сограждан. «Все, что повседневно вас занимает, – мне бесконечно постороннее», – говорит Веничка. Это и ощущение абсурдности всего, что с ним происходит, и предвидение личного апокалипсиса.

Путешествие из Москвы в Петушки – движение между жизнью и смертью, мытарства души, уже переступившей последнюю черту. Поэтому с первых минут Веничку Алексея Верткова выдает обреченный взгляд – взгляд человека, который уже не здесь. Чем больше он это прозревает, тем острее переживает свое публичное одиночество. Застолье, к которому присоединяются незнакомые, случайные люди, постепенно превращается в пир во время чумы. А стол, накрытый белой ресторанной скатертью, становится для Венички последней точкой опоры. Вокруг – недружелюбная пустота «зала ожидания», а позади – глухая Кремлевская стена. Она обнажится в тот момент, когда на зал опустится кромешная тьма, а Веничка просто и легко скажет, что уже больше никогда не приходил в сознание.

Лия Ахеджакова:

– Я ведь сама из «Москвы – Петушков», из того времени. И этот спектакль для меня невероятный подарок. Он абсолютно адекватен литературной основе и вызывает только восторг. Сергей Женовач, конечно, удивительный режиссер: он сумел тему пьянства поднять до уровня великого вдохновения, – на фоне этой электрички, пахнущей докторской колбасой, которую все тогда везли в Подмосковье, вообще везли друзьям и родственникам все продукты, которые можно было достать. И вот в этой нищете, в этой неправде (вообще было что-то лагерное во всей нашей жизни), в этих коммуналках, в этом «ничего нельзя», где любая мысль должна как-то камуфлироваться, вот среди всего этого встречаются люди, чтобы выпить за что-то для них дорогое. И водочка становится каким-то даже поэтическим ключом к их существованию. А что делает Алексей Вертков, играющий Веничку! Во-первых, он похож на Венедикта Ерофеева, он каким-то неведомым образом передает состояние этого великого Пития, и начинает звучать поэма, как и задумывал Ерофеев. И в этом великое противостояние русского человека. Алексей Вертков всей природой, всеми своими корнями понимает это состояние. Когда благодаря водочке рождается и тепло, и великая дружба, и большое застолье, вдруг объединяющее совершенно чужих людей. И дышит родина, дышит! И невозможно при этом хохотать, потому что через секунду становится грустно. Похохочешь и тут же заплачешь. Этот спектакль – памятник тому времени и безвременью и всем тем, у кого бoльшая часть жизни пришлась на советские годы. И, конечно, великий памятник русской водочке и Ерофееву.

Анастасия Арефьева

  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

  • В Александринке выходит новая «Баня»

    Вечером в пятницу, 13 декабря, Николай Рощин представит на основной сцене Александринского театра спектакль «Маяковский. Баня». При этом, как отмечает сам режиссер, постановка не является возобновлением спектакля, выпущенного в 2017 году на Новой сцене театра. ...
  • Сайт журнала «Театрал» ищет рулевого

    В Театрал Медиа Групп (ТМГ) появилась завидная вакансия шеф-редактора сайта www.teatral-online.ru, а по сути – главного рулевого наших сетевых ресурсов. Требования к претендентам предельно просты – практический опыт в управлении подобными ресурсами, креативность, умение генерировать идеи и воплощать их в жизнь, способность работать в команде, и, что немаловажно, – любовь к театру. ...
  • Евгений Цыганов и Юлия Снигирь сыграют Пинтера

    Юрий Погребничко выпускает в Театре около дома Станиславского спектакль «Пинтер для всех/ Легкая боль» – «комедию угрозы», где всё смешно до тех пор, пока ужас ситуации не выйдет наружу. Сюжет спектакля строится вокруг диалога мужа (Евгений Цыганов) и жены (Юлия Снегирь). ...
  • Выходит в свет январский «Театрал»

    На страницах январского номера (см. подписка) вы прочтете: зачем Александра Захарова пошла на риск со спектаклем "Капкан" Марка Захарова; что дал театрам и театралам Год театра: интервью с зам. ...
Читайте также