Изабель Юппер сыграла самоубийцу

В ванной лондонского госпиталя в 1999 году Сара Кейн вслед за своей героиней покончила с собой, чем обессмертила свое последнее произведение. Ее пьеса «Психоз 4.48» – отчаянный, гневный, нежный монолог женщины, произнесенный перед самоубийством. Художник, который лезет в петлю после того, как письменно и устно посылал жизнь ко всем чертям, тем самым подтверждает, что писал честно, не собираясь делать из своего имени бренд и торговать отчаянием.

Однако Изабель Юппер и на пресс-конференции, и на встрече со зрителями утверждала, что ее не интересовало, что происходило с Сарой Кейн ни после того, как она поставила точку в своем последнем произведении, ни до этого.

Это, на мой взгляд, правильно, поскольку даже в таком исключительном случае ставить знак равенства между героиней пьесы и ее автором – значит обеднить восприятие этого произведения и к тому же невольно попасть в область спекуляций. Мол, женщина с собой покончила, а потому и текст ее кровью написан, а кто этого не чувствует – буржуй.

Спектакль начинается с паузы. Тишина сгущается, луч света выхватывает Юппер, стоящую на авансцене. Она долго и безотрывно смотрит в зал. Юппер проведет на сцене два часа, не сдвинувшись с места, лишь один раз повысив голос. Пьеса, которая дает возможность актрисе с полным правом проявить склонность к истерии, пусть и художественно оформленной, возможно, впервые сыграна так аскетично, почти бесстрастно. Решимость Юппер, не сделав ни одного шага по сцене, не воздействуя «нервами на нервы» (хотя монолог доведенной до последней степени отчаяния женщины к этому располагал), пробыть два часа наедине с публикой вызывает восхищение. Сразу скажу: этот бой Изабель Юппер выиграла – зал как завороженный два часа смотрел на нее, слушал ее.

Она тянет слова по слогам («Я не могу быть одна. Я не могу быть с людьми»). Произносить их ей противно. Но и чувство отвращения к словам – неглубокое. Скорее это даже не отвращение, а твердое знание, что слова мертвы, они не помогут ей ни рассказать о себе, ни разобраться в том, что с ней происходит. Юппер растягивает слова, словно с трудом их добывает, а порой резко, быстро отшвыривает от себя, как падаль.

Юппер играет даже не человека с определенной психологией, а смену состояний: отвращение, ненависть, желание нежности, чувство вины... Актриса, сознательно отказываясь от интерпретации, от присутствия в спектакле «человеческого, слишком человеческого», не позволяя одним смыслам взять верх над другими, дает шанс тексту Кейн дойти до зрителя без потерь, со всеми идеями и эмоциональными состояниями, в нем заключенными. В спектакле есть место и юмору: зрителя, которого вовлекают в подполье, в глубины больного сознания, вдруг заставляют улыбнуться изящной шутке. И он, отдохнув, продолжает мрачноватое путешествие. Правда, мгновений такого отдыха было совсем немного.

За спиной актрисы – серая прозрачная перегородка, за которой ходит мужчина. Его движения столь же осторожны, как и речи. Диалога между персонажами, конечно, не получится: в героине Юппер желание любви и ненависть к этому желанию одинаково сильны. Попытки общения лишь острее подчеркивают безысходность одиночества.

Спектакль, который начался с тишины, все чаще застывает в молчании. В последней паузе, когда погаснет свет, растает жизнь этой женщины и в памяти останутся ее слова: «Следи, как я исчезаю, следи, как я исчезаю...»