Армен Джигарханян

«Хочу, чтобы глаза не тускнели»

 
Джигарханян преодолел уже немало юбилейных дат – все-таки 3 октября ему семьдесят, но прилюдно не отмечал их ни разу. Всегда прятался. Не от возраста – от пафоса, над которым привык смеяться. Главный армянин России, не просто народный артист – народный любимец, формальных доказательств этой любви – речей, букетов, почетных грамот, старается избегать. Вот и теперь «датские» мероприятия пройдут среди родных и друзей в городе Даллас, штат Техас, куда Джигарханян последнее время зачастил. Когда же фанфары отгремят в отсутствие виновника, он вернется. Работать надо.
У себя в театре Армен Борисович на данный момент и худрук, и директор, и главный бухгалтер, и педагог, и режиссер – в январе начнет ставить «Генриха IV». Жаль только – не артист. Сцену покинул несколько лет назад, придерживаясь утесовской формулы: «Лучше уйти на десять лет раньше, чем на один день позже». Джигарханян ушел значительно раньше, чем мы насытились его мощным талантом. Так что скучаешь по нему особенно остро, а встрече с ним радуешься вдвойне.

– Армен Борисович, неужели юбилея совсем не будет?

– Я тебе скажу официальную версию, мы пока ее придерживаемся: в следующем году, в 2006-м десять лет нашему театру. А поскольку я все-таки папа этого мероприятия, то через год мы обе даты объединим. Уже есть предложение от Республики Армения приехать к ним на гастроли с Шекспиром и там отметить мой славный юбилей.

– По информагентствам прошло, что вы были в Армении совсем недавно, с Кочаряном встречались.

– Инициатива была, скажу тебе честно, со стороны президента. Чтобы я не забывал, что я армянин. Но были еще две личные причины. Во-первых, мой хороший друг женился, пригласил на свадьбу. Во-вторых, у меня в Америке есть замечательный приятель, у него мальчик, и он хотел его крестить в Эчмиадзине. Мы ездили туда, встречались с католикосом.

– О чем говорили?

– Про жизнь. Я был пленником прошлого католикоса Вазгена. Он был великий человек. Но и у нынешнего хорошая убежденность, хороший ритм – он не торопится, внимательно слушает, хорошо говорит. Подарил мне крест из хрусталя, очень красивый, переливается весь.

– Как вас встречают в Армении – как национального героя?

– Хорошо встречают. На «ты» встречают, не на «вы». Обнимают, что-то говорят… На колени никто не падает.

– А ревность к тому, что человек уехал, состоялся в России?

– Нет. Нету этого, и слава Богу. Конечно, находится пара гниленьких людей, которые спрашивают: «Вас обидели, да, что вы уехали в Россию?» А кто меня обидел? Меня никто не обижал. Но большинство, наоборот, уверены: лучший артист России – наш Джига! Что наивно с их стороны, но пусть люди порадуются…

– Вы ведь уже лет сорок в Москве?

– Тридцать восемь. Я приехал в 67-м году. Я там меньше жил, чем здесь.

– Назад не тянет хотя бы иногда?

– В Ереван? Нет. Там близких никого не осталось. Когда меня спрашивают: «Хочешь долго жить?» – я говорю, а вы сумеете организовать, чтобы я не остался один? Моей мамы уже десять лет нет на свете, а я ей до сих пор что-то рассказываю. Не потому что у меня мозговые явления начались, а потому что она хорошо слушала. Она смеялась.

У нее было чувство юмора и мощное равновесие, я не знаю откуда. Она была не философ, не теоретик, но, если я ей говорил: «Этот мне то-то сделал...» – «Сам пожалеет потом, увидишь. Все к лучшему», – она мне говорила. «Как к лучшему, ты видишь, в говне нахожусь?!» – «Вот помяни мое слово», – она говорила. И всегда оказывалась права.

Я тут занимался своим здоровьем и понял такую вещь, которую даже врачи не все понимают. Существует приспосабливаемость человека к болезни. И врачи, врываясь туда, только портят дело. Так и в жизни. Другие могут ахать: «Боже мой, как он с этим живет?» – а ты сам приспосабливаешься. И выясняется в итоге, что это твое спасение. Не пошел туда, куда вроде бы надо было пойти. Не захотел того, чего должен был захотеть. И этим спасся.

– Вы кухню какую предпочитаете, армянскую?

– Совсем не люблю кушать. Совсем.

– Ничего себе, кавказский мужчина – не пьет, не ест…

– Можно раз или два в месяц пойти куда-то вкусно поесть. Но так чтобы «кухня», «люблю» – этого нет. Я даже у космонавта одного спрашивал: у вас там специальные таблетки вместо еды, нельзя их достать?..

– Вы в своем театре хозяин-единоличник – и спектакли принимаете, и счета проверяете, и на прием к высокому начальству пробиваетесь. Не надоело?

– Надоело. Я как парикмахер Рабинович, который повесился и оставил записку: «Всех не перебрОешь»… Я знал, что у нас крепостной театр, но, оказывается, не знал, до какой степени. Надо, чтобы боялись. Чтобы – цыц! – и все встали смирно. А если ты наивно говоришь: давайте вместе решим этот вопрос… Сейчас у нас ау-ди-тор-ская проверка. Видишь, какие слова теперь знаю – «аудиторская». Я наших спрашиваю: ну как? Они говорят: пятнадцатый век. Как будто компьютеров нет, на счетах считают.

Кроме того, коллективное творчество – вещь страшная. Теперь я в этом окончательно убедился. Самые амбициозные люди – они в искусстве, в театре.

[%4150%]– Вы только сейчас это поняли?

– Я как-то всегда ухитрялся жить отдельно. Меня упрекали, что я не участвую в жизни коллектива. В месткоме меня нет, в профкоме нет… Я искренне извинялся, говорил, что мне туда нельзя, я буду смеяться, издеваться, а там серьезные люди сидят… Однажды меня пригласили в жюри кинофестиваля, так они все прокляли. Они собирались, обсуждали, баля-баля… Я сказал: ребята, давайте я лучше уеду… В молодости я провалил роль Бетховена на телевидении, потому что там был текст: «Вчера закончил Пятую симфонию». Я не мог его произнести, начинал смеяться.

Я все равно не сдамся, наверное. Я все равно буду клоуном. Потому что и художественный руководитель – это тоже клоун. Нельзя среди клоунов быть просто руководителем. Но, конечно, надоело не своим делом заниматься.

– Так своим делом заниматься – на сцене играть – вы теперь тоже не хотите.

– Тоже надоело. Я уже два года не играю. Может быть, пару раз было, когда я смотрел какой-то спектакль и у меня внутри шевельнулось… Но не более. Потому что сейчас я знаю, как надо играть. Но знаю при этом, что меня не хватит. Что я могу брак дать. Если мне удастся – страшно даже произносить эти слова,– но, если мне удастся уговорить моих ребят на того Шекспира, про которого я думаю, тогда я буду считать, что я сыграл.

Я был на концерте Гергиева. Он дирижировал, и было ощущение, что эту музыку он сам написал. На моих глазах он рожал эту музыку. Так можно играть и в драматическом театре, хотя это очень трудно. Существует даже мнение, что так можно сыграть один-два раза. Я нескромно, на примере «Трамвая «Желание», тебе скажу, что и двадцать пять лет подряд можно так играть. Каждый раз испытывая определенные физиологические чувства.

Театр – это самое больное, самое скрытое, самое потаенное. Не надо поцелуи подзвучивать, как в американском кино. Наоборот, я должен бежать за ними, чтобы подсмотреть, как они целуются. А тут они мне в ухо лезут…

В театре, как нигде, существует проблема потенции и импотенции. Я видел восьмидесятилетнего академика, который, как юноша, делал операцию. А в искусстве такого не бывает.

– Вы думаете, что все легенды о знаменитых «стариках» – это только легенды?

– Легенды. Если речь не идет о мемориальном театре. Когда произведение искусства становится произведением истории. «Слушай, два притопа он сделал сегодня, какой молодец!..»

В жизни есть такие отношения: милая, как вы сегодня хорошо выглядите, позвольте ручку, возьмите цветочки… А есть желание!.. Это энергетика невероятная, это грубость, это напор!!! Потенцию нельзя имитировать, даже если ты играешь трехсотлетнего старика. Я так думаю. Более того, я нескромно полагаю, что иногда добивался на сцене такого состояния. И мне не нужно, чтобы на меня теперь снисходительно смотрели.

– Разве дело только в возрасте? У многих молодых актеров энергетика нулевая.

– Конечно. Поэтому я и боюсь за нашего Шекспира. Я не знаю, смогут ли они, условно говоря, три минуты на сцене так орать, чтобы в зале: тихо, тихо, ребята, он умрет сейчас!.. Играть под сурдинку – этим все владеют. Я много видел таких спектаклей, сам в них играл. Когда: «Ну, Коля, садись, рассказывай…» И Коля садится и что-то нудное полчаса рассказывает.

– Вы не разочаровались в вашей любимой Америке?

– Нет. Нет. Помимо налаженного быта, о котором не стоит говорить, в Америке есть два явления – это Бог и Закон. Одним из сильнейших моих впечатлений было шоу Ларри Кинга со смертельно больным мальчиком и его матерью. Мальчик – поэт. Он знает, что он умирает, и мать его знает, что он умирает, и они об этом говорят. И мальчик говорит: «Меня Бог забирает, потому что хочет на моем примере научить других» И говорит это ответственно. Я этого не понимаю. Я не знаю, откуда это идет. Такие же люди, как мы, зачастую даже примитивнее… И второе – Закон. Отцы нации эти законы придумали, проверили, и люди любят Закон, как любят свою страну. Хотя там тоже много глупостей…

Я сдавал на водительские права, отвечал на вопросы. А вопросы какие-то странные, для дураков. Потом я понял, что они устанавливают самую нижнюю планку. Если человек умный, талантливый, ему и так хорошо. А если туповат? Наше: «Ты что, дурак что ли?!» – это неправильно.

– У вас язык появился? Неужели выучили?

– Нет. Я не говорю, я пальцем показываю. Мой английский – оу, ес! Тэнк ю, мэм! Главное – громко. У меня рядом бензоколонка, там негр работает, он знает, что я русский, что актер. «Муви стар?» – спрашивает. «Оу, ес!» – отвечаю.

– Как Филу, вашему коту, живется в Америке?

– Мое золотое любимое… Он хорошо себя чувствует. Ест. Там каждый день появляется новая еда. Мы берем, чтобы понять, нравится ему или нет.

– Армен Борисович, вы спокойно встречаете нынешнее третье октября? Нет чувства, что определенный Рубикон позади? Типа вчера я закончил Пятую симфонию…

– Физически я ощущаю, что мне много лет. Особенно по утрам. Пока не разогреюсь. Сейчас-то, видишь, я как огурчик, и ты даже хочешь, чтобы я играл… Если говорить о других переменах, раньше я был терпимее.

– А говорят, это как раз с возрастом приходит.

– Нет. Способность к компромиссу улетучивается с годами. Молодые вынуждены идти на компромисс, а старикам уже ничего не нужно. Мизантропия старческая начинается только потому, что надоедает терпеть. И ты говоришь кому-то: «Ты плохой человек. Я столько лет молчал, а теперь скажу – ты плохой».

У Данте Алигьерича, помнишь: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу». Знаешь, что значит до половины? Тридцать пять лет. Семьдесят – это называется «возраст праведника». А дальше уже пустыня.

– Со времен Данте многое изменилось…

– Ну, если мы будем отталкиваться от Мичурина, то да, изменилось. Можно скрестить грушу с яблоней и еще со сливой. А на самом деле ничего не меняется. Как Он захочет, этот бородатый дедушка, так все и будет.

– Вас давно уже называют мудрым человеком. Сами ощущаете собственную мудрость?

– Нет. Мудрый – это тот, который правильно живет, а не тот, кто правильно говорит. Говорят многие. А живем мы в основном по законам физиологии. И потом долго объясняем: знаете, почему я так поступил? Потому что, баля-баля-баля… Так что мудрость – это трудная вещь. Другое, наверное, было бы хорошо. Я обратил внимание, что у людей с годами тускнеют глаза. Если бы Бог меня спросил: «Что ты хочешь?» – я бы сказал: живым остаться до конца. Чтобы глаза не тускнели. Это очень грустно – быть вне предлагаемых обстоятельств.

  • Нравится


Самое читаемое

  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «В Москву, в Москву»

    В четверг, 10 октября, в Музее Москвы состоялась премьера постановки режиссера Дмитрия Крымова и продюсера Леонида Робермана «Борис». Еще не начался спектакль, а сразу становится жаль мальчиков. Вот они побросали портфели и играют в футбол. ...
  • «Вы открыли нам новую эру!»

    Двенадцать вечеров подряд в самом центре французской столицы на сцене театра «Мариньи», расположенного на Елисейских полях, вахтанговцы играли «Евгения Онегина» и «Дядю Ваню». Почти десять тысяч зрителей побывали за это время на топовых спектаклях Римаса Туминаса, принимая их чрезвычайно эмоционально и восторженно. ...
  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также