Мария Смольникова: «В жизни человека должны быть испытания»

 
Мария Смольникова – счастливая актриса, поскольку нашла «своего» режиссера. Сегодня ее творчество прочно ассоциируется с постановками Дмитрия Крымова (в «Школе драматического искусства», Театре наций и МХТ им. Чехова), однако это не мешает Марии оставаться свободной в собственном выборе и самовыражении.

– Мария, сегодня спектакли Дмитрия Крымова трудно представить без вашего участия. Чувствуете ли вы себя, в хорошем смысле, заложником одного режиссера, за которым готовы идти хоть на край света? Или же наоборот, это ваш якорь, ваш крест? Как вы это воспринимаете?
– Заложником я себя точно не чувствую, поскольку знаю, что могу существовать не только в стилистике Дмитрия Крымова, но и в стилистике глубоко психологического театра тоже.

Хотя… Я сейчас слушала его передачу, и он говорил, что психологического театра по сути своей почти уже нет. Теперь все пытаются найти нестандартную форму для своего высказывания, оригинальное решение, а где этот психологический театр, непонятно, потому что это очень трудоемкая работа. Мои педагоги Геннадий Геннадьевич и Наталья Вадимовна Назаровы одни из немногих, кто сейчас как-то погружается в настоящий психологизм.

Психологический театр в наши дни – такая же редкость, как и театр художника, которым владеет Крымов. Поэтому, возвращаясь к вашему вопросу, заложником я себя точно не чувствую. Скорее это мой выбор и моя любовь. Найти свою стезю в искусстве равносильно встрече любимого человека… Мой муж Иван Орлов… Разве я чувствую себя его заложницей? Нет.

– Ну, почему же… Заложник счастья, заложник добра и любви…
– Скажу проще: это часть моей жизни. Моя любовь, мой выбор, моя ответственность. То же самое и в театре – с Дмитрием Крымовым мне интересно всегда. Мне нравится то, что он говорит. Мне нравятся его сценические решения. Нравятся потому, что он никогда не останавливается. Я не могу его разгадать.

– А что значит «не могу разгадать»?
– Вспомните первые спектакли Лаборатории Крымова. В них очень многое строилось на визуальном ряде, это был театр художника (и на сцену подчас выходили художники, много значения придавалось сценографии и визуальным формам), а теперь его постановки все больше и больше двигаются в актерскую, психологическую сторону.

«Поздняя любовь» – это уже такой спектакль, где Дмитрий Анатольевич взял целое произведение и попробовал проследить его линейно своими решениями.

То есть с этого спектакля в его творчестве совсем другая эра началась. И мне кажется, что это отчасти продиктовано нашим союзом. Я даже не знаю, как разделить, кто кого открыл. Я думаю, что мы оба – самодостаточные личности. И знаю точно, что, если бы его не было, я бы не пропала. Я бы что-то делала, но с ним мне намного лучше.

– Но все-таки можно объяснить это явление: чем Дмитрий Крымов не похож на многих других режиссеров?
– Мне просто интересно, безумно интересно. Я его уважаю за то, что он двигается, то есть он себе не изменяет. Его неповторимый сценический язык, конечно, остается… Но он при этом хулиганит. Он ищет. Он мыслит и всегда рискует, поскольку без риска не получится открыть новое!

– А как это проявляется в работе?
– У него всегда есть задумка. Дмитрий Анатольевич обязательно пишет сценарий. Мы собираемся – он нам читает. Потом спрашивает наше мнение.

– Вы можете с ним поспорить?
– Трудно сказать… Мне кажется, это неуместно, поскольку он написал свой замысел, свою историю, вдохновляясь каким-либо материалом… А когда человек пропускает некий материал сквозь призму собственного восприятия, то это уже само по себе – правда.

Он априори прав, поскольку выдает не подделку, а нечто пережитое, я бы даже сказала – выстраданное. Это и есть театр художника. Тогда можно простить всё.

Порой зрители консервативного взгляда говорят: «Как так можно обращаться с классикой?» Но я считаю, если художник затрачивается душой и проживает материал, подключая душу и сердце, – то форма высказывания может быть любая.

А Дмитрий Анатольевич, конечно, приверженец именно такого стиля. Даже на репетициях это сразу заметно по его мокрым глазам. Когда он какие-то моменты читает, видно, что он за это болеет. Значит, это сделано с любовью и не откликнуться на это невозможно.

Я, например, всегда знаю, что плавание, в которое он нас зовет, – это нечто неизвестное, но место для меня там найдется.

– Сценический язык Дмитрия Крымова всегда очень интересен, но, наверное, не все готовы к его восприятию. Как часто вы сталкиваетесь с консервативно настроенной публикой?
– Мнения бывают разные. Конечно, порой приходится слышать: «Ах, это не Островский», «Зачем вы трактуете Пушкина» и т.д.

Но я уважаю любое мнение, высказанное без хамства. Если человек привык к хрестоматийной классике, то не нужно испытывать терпение… Сейчас мы были на гастролях, и к нам подошла интеллигентная дама в возрасте и мне говорит: «Ой, нет-нет, вы знаете, я не могу это смотреть». Ну, что ж, это ее выбор.

Недавно в Музее Москвы мы репетировали «Бориса Годунова» (совместный проект продюсера Леонида Робермана и Дмитрия Крымова. – «Т»). Я всегда сына с собой беру, потому что сейчас мы неразлучны.

– Ему, кажется, восемь месяцев?

– Да, восемь недавно исполнилось. И пока я играю спектакль, мама или муж сидят с ним в административном корпусе в кабинете одной из женщин. Перед началом спектакля приходил мужчина, открывал нам этот кабинет, и мы, конечно, пригласили его на «Бориса». Он говорит: «Ой, нет-нет, я не пойду. Я слышал, что это театр художника, но я это не люблю. Замысел я понимаю, но зачем я пойду, если я больше люблю классический театр».

Он долго разъяснял нам свою позицию. Я, в свою очередь, пыталась его как-то заинтересовать, объяснив, что Дмитрий Крымов как раз с большим уважением относится к классике и эта классика в его руках всегда обретает мощное звучание. Но потом поняла, что переубеждать бессмысленно, и раз человек твердо сделал свой выбор, то его позицию нужно уважать и никуда не тащить.

– Я немножко о другом...  Лично для вас, как для актрисы, критика может сказаться губительно?
– Вообще я никогда не против послушать какую-то критику или разбор. Во всяком случае, не дистанцируюсь от этого, не боюсь, что услышу нечто обидное. Но жизнь научила меня не ко всему прислушиваться. Разумеется, это очень сложно, но я за этим строго слежу. Я даже слежу за тем, сколько читать, сколько слушать и сколько смотреть. И когда чувствую, что перехожу какую-то грань, то направляю свои силы в новое русло.

– То есть уезжаете в свою внутреннюю Монголию?
– Или просто в продуктивную сторону. То есть слежу за тем, чтобы общение, чтение, разбор спектакля или просмотр фильма были для меня продуктивными, не действовали разрушительно. И если я чувствую, что, например, разговор мне ничего полезного не дает, то деликатно дослушаю собеседника, хотя, по сути, буду пережидать, когда он выскажется. Конфликтовать не люблю.

Иногда мне не хватает важного мнения, некоего «взгляда со стороны», но я четко знаю, от кого я могу услышать это мнение.

– Понятно, что от мужа, от Дмитрия Крымова, от педагогов Назаровых...
– Да. Или от артистов, которые играют в спектакле. Нашу команду я очень ценю. Мы репетируем, и я понимаю, что мне чего-то не хватило. После репетиции подхожу, например, к Инне Сухаревской и спрашиваю: «Инна, скажи, как ты думаешь, вот этот момент? Что-то я не могу понять, что тут?» И она мне обязательно что-нибудь примечательное скажет. А дальше я уже сама пойду. Очень люблю советоваться с Тимофеем Трибунцевым… Со многими, на самом деле. Это обогащает меня.

– А если вдруг Дмитрий Анатольевич скажет вам, что сегодня вы сыграли не совсем то, что он ожидал?

– Я расстроюсь. Но это заставит меня искать дальше. В театре-мечты, к которому я всегда внутренне стремлюсь, стабильности нет. Это всегда игра в «здесь и сейчас». И это сложно! Но это полезно, и я люблю за это театр. Потому что если в жизни себе врешь, то и на сцене эта ложь видна – я верю в это! Меняешься, меняется и твой персонаж. Не бывает как две капли воды похожих спектаклей – всегда смещаются акценты; сцены обрастают новыми интонациями. И самое интересное делать из этого выводы. Порой звучание меняется элементарно от того, какая публика сегодня наполняет зал.

Недавно была «БеЗприданница». Стена просто! Играем, и стена – совершенно не реагирует зал. В такие минуты чувствуешь себя, конечно, неловко, как будто всё это происходит не с тобой. Без эмоционального зрительского подключения артисту, конечно, очень трудно.

– В этой связи поединок со зрителем у вас возникает?
– Ну, не то чтобы поединок, но… я всегда стараюсь как-то их переломить, возбудить, заинтересовать. И знаете, не всегда это получается, как и не всё в жизни от нас с вами зависит.

– И что вы делаете в этих случаях?
– А ничего… Иногда бывают ситуации, которые просто надо отпустить. Мы ведь не боги. Если спектакль прошел без особого подъема, это повод вспомнить о своей ранимости и уязвимости, признать, что где-то остаёшься один... Ищу поддержку в себе самой.

– А если на постановку пришел кто-то из знаменитых артистов, которые являются для вас небожителями, - вам это добавит тревоги? Я просто знаю, что многие ваши коллеги (в том числе и давно завоевавшие славу знаменитые артисты) говорят, что предпочитали бы не знать, кто сидит в зале, поскольку волнения в таком случае не избежать?
– Когда после премьеры «Му-Му» в Театре наций меня похвалил Евгений Миронов, я просто была на седьмом небе от счастья. Я ведь когда играю, запрещаю себе думать на посторонние темы – нацеливаюсь только на роль… Но когда слышишь одобрение такого большого артиста, то на душе сразу становится тепло: «Ура, значит, у нас получилось!»

И если мой муж смотрит спектакль, мне всегда легче играть, поднимается настроение. Или когда  Валерий Гаркалин в зале – у меня вырастают крылья.

– А если Дмитрий Крымов в зале?
– Когда я знаю, что Дмитрий Анатольевич сидит в зале, мне кажется, я всегда лучше играю. Мне всегда хочется его удивить.

– Почему так? И даже ступора нет?
– Не знаю. Просто радость встречи сильнее ступора в этот момент.

– Но ведь бывает, что приходится играть, когда совершенно не лежит к этому душа. Например, у вас сегодня комедия, а на сердце – тревожно… Что вы делаете в таких случаях?
– Мои прекрасные педагоги научили нас, что когда нет сил, нет вдохновения и кажется, что я сегодня – не Лариса и не понимаю ее конфликта, то нужно правильно себя настроить.

Они говорили: «Вставай на ноль честно – настолько, насколько получится это сделать сейчас. Если нет, значит, нет. И иди пошагово – от сцены к сцене». Мне кажется, это правило допустимо и в жизни.

– А что значит «вставай на ноль»?
– Возврат к источнику координат. Важно словить первый импульс и далее двигаться шаг за шагом. Просто посмотреть в глаза партнёру и увидеть малейшие изменения. Услышать именно то, что идет изнутри. Не больше не меньше. Свое тело услышать, может быть. И еще важно в таком случае снять с себя желание соответствовать своим представлениям о себе. Тогда становится намного легче, и можешь услышать себя и свою природу. Пусть сегодня будет немножко тише, но ты пройдешь свой заданный путь. И даже, может быть, откроешь более тонкие вещи.

– Кстати, про заданный путь. Вы не раз говорили в своих интервью, что в первый год не поступили в ГИТИС и вам пришлось возвращаться в родной Екатеринбург. Это ранило вас?
– Ранило очень! А потом, когда, наконец, поступила, то в институте впитывала все, что только можно. Поэтому я с тоской смотрю на студентов, которые позволяют себе скучать на актёрском мастерстве, и даже злюсь. Я, наверное, боец, но не бунтарь точно. Я вижу артистов-бунтарей. Бунтарей не люблю. А бойцов, скорее, таких рыцарей очень люблю. Разница в этом большая. Разница мотиваций...

Конечно, в жизни человека должны быть испытания. Это очень полезно. Собственно, мы за этим сюда и пришли, мне кажется, – справляться с испытаниями жизненными, как-то их анализировать, как-то сублимировать, творить, не знаю, понимать других людей, выражать сострадание, ценить ближних.

– Вы себя в другой профессии не представляли никогда?
– Иногда я думаю, кем мне было бы интересно работать. И понимаю, что на самом деле люблю многие профессии. Например, в кондитеры я с удовольствием бы пошла. Шить мне тоже было бы интересно или работать психологом. У меня мама – психолог.

– Детский?
– Нет. Почему? И взрослый, и детский, подростковый. Она замечательная просто. Я как-то ходила к ней, наблюдала ее прием и осталась в полном восторге. Она социальный психолог, не психотерапевт. Сама я тоже хожу к психологу периодически, поскольку это помогает лучше узнать себя.

– Но ведь, кстати, психология порой открывает артисту гораздо больше, нежели театральные практики…
– Я бы это не сравнивала. Это разные вещи абсолютно, но они прекрасно дополняют друг друга.

Лично мне театр позволяет себя исследовать, узнавать, насколько глубоко ты занимаешься своей личностью. Где-то ты можешь просто не позволять себе сыграть какую-то роль, поскольку возникает психологический «затык», например: «Нет, я такого не сделаю, поскольку это вопреки моей природе!» И если я внутри осуждаю какие-то моменты, то я не смогу преодолеть себя и оправдать персонажа.

Но если же я внутри принимаю это (то есть могу позволять этому быть в мире), то сыграть это мне будет очень интересно.

  • Нравится


Самое читаемое

Читайте также


Читайте также

Читайте также