Елизавета Боярская: «Выйти на сцену и… обо всём забыть»

 
Актриса МДТ – Театра Европы Елизавета БОЯРСКАЯ частый гость в Москве. Здесь на протяжении нескольких лет она играла Роксану в антрепризном спектакле «Сирано де Бержерак». В 2013 году Кама Гинкас занял ее в главной роли спектакля «Леди Макбет Мценского уезда» (МТЮЗ), а ныне актриса играет сразу в двух постановках Театра наций – в «Иванове» Тимофея Кулябина и премьере нынешнего сезона «Дядя Ваня» (в постановке Стефана Брауншвейга). Но все же главным театром ее жизни остается, несомненно, МДТ, поэтому наш первый вопрос…

 – Елизавета, вы сегодня одна из самых популярных актрис в России. С такой славой, казалось бы, вас ждут в любом театре. Но вы преданно служите в МДТ. Почему?
– Этот театр по-настоящему для меня второй дом. И хотя Лев Абрамович не любит этого определения, так как оно несколько клишировано, но МДТ – дом, и этим все сказано. Всё, что здесь с нами происходит, трудно назвать работой, это дело всей моей пока недолгой актерской жизни. Мне интересно и репетировать, и играть. Никто из нас, актеров МДТ, не относится к этому формально, ведь перед каждым стоит огромная задача с неимоверным количеством вопросов, на которые мы пытаемся ответить в процессе работы. 

Здесь всё происходит по любви и всегда – на полную катушку, как будто бы в первый и последний раз. И это удивительно. Я получила возможность сниматься в таких фильмах, которые мне по-настоящему интересны. Хотя, не скрою, и тут есть свои подводные камни, поскольку после какого-нибудь трёх-, четырёхмесячного периода съёмок ты, выхолощенная, возвращаешься в театр. Почему выхолощенная? Потому что очень нуждаешься в дыхании зрительного зала. Он наполняет тебя, помогает вернуться в своё естественное, комфортное состояние. 

 – Я слышала, что когда вы однажды посмотрели в записи спектакль «Жизнь и судьба», то дали себе слово впредь избегать таких просмотров: настолько телеэкран разрушает живое восприятие сцены.
– Да, это правда. Съёмка была сделана практически сразу же после окончания института, и сработал «синдром дипломного спектакля». Сейчас мы играем его абсолютно иначе. За эти годы у нас появился свой собственный человеческий и жизненный опыт. 

Если оглянуться назад, то первые три-четыре года работы в театре для меня главным было выполнить задачу режиссёра. Я играла, руководствуясь, прежде всего, «синдромом отличницы», стремясь выполнить все то, что мне говорит режиссер. Теперь я стремлюсь услышать все замечания, пропустить через себя, осознать, а потом выйти на сцену и… обо всём забыть. В спектакле важно существовать здесь и сейчас, а не анализировать внутренне каждую сцену. 

Когда я поступила в Театральную академию, мне было 16 лет, и тогда роман «Жизнь и судьба» Гроссмана был для меня неподъемным материалом. Восприятие этого произведения, основанного на ужасах тоталитарного режима, казалось крайне сложным. 


Хотя, если говорить честно, то и сейчас вся эта махина не до конца понята и прочувствована. Но тем не менее, мне кажется, лет через пять-шесть мы стали хотя бы примерно чувствовать этот роман и быть собою, а не учениками, которые изображают взрослых людей. 

Я очень благодарна Льву Абрамовичу Додину за то, что он никому из нас тогда ничего не сказал. Он не сделал этого, поскольку прекрасно понимал, что актерское мастерство – это естественный процесс и опыт приходит со временем. Артист сам должен до этого дойти. Сначала Лев Абрамович просто делает замечания, а актер им следует. И это в работе над ролью не так мало. И пусть сначала это скорее старательное исполнение, еще не присвоенное, зато позже методом проб и ошибок ты освобождаешься, и откровенные «петелька-крючочек» превращаются в реальную жизнь на сцене. 

Поэтому он никогда нас не останавливал. Он ждал, когда мы дозреем. И примерно к 25 годам у меня начался этап самостоятельной театральной жизни, что совпало с началом репетиций «Трёх сестёр». 

Лев Абрамович позволяет нам быть его соавторами в создании спектакля, и это очень ценно. У меня могут быть свои мысли на этот счёт, я могу быть с чем-то не согласна, могу предлагать что-то своё, а он это слушает, говорит: «Попробуйте!» И мы вместе сочиняем. Удивительно сознавать, что получается что-то самой родить, попробовать, сформулировать, а не только выполнять задачи. Нам комфортно и интересно работать вместе, потому что Додин понимает, что та почва, на которой мы взращены, это его почва, но каждый из нас индивидуален. Лев Абрамович создал себе компанию единомышленников и соавторов.

– А как происходит работа над литературным материалом? Вы что-то читаете кроме оригинала пьесы, или же лишней информацией, литературоведческими «трактовками» вас лучше не сбивать?
– Мы много всего читаем. Если работаем над спектаклем по Гроссману, то читаем и Гинзбург, и Шаламова, и Солженицына, и всевозможные материалы на историческую тему. Когда мы ставили «Коварство и любовь» или «Гамлета», то читали всю ту литературу, которую предположительно мог бы читать Шиллер и Шекспир. Читаем мы очень много. Лев Абрамович говорит: «Мне интересно с умными артистами. Мне не нужно, чтобы у меня был просто талантливый пластилин. Мне нужны соавторы и думающие люди на сцене».

– Вам свойственна рефлексия?
– Мне кажется, понятие «довольный собой артист» – крайне грустная вещь. У меня гораздо большую симпатию вызывают те, кто недоволен собой на сцене и все время ставит перед собой новые задачи. Мне импонируют те, для которых создание роли есть процесс, а не результат.

Можно ли приблизительно просчитать, сколько потребуется времени, прежде чем роль достигнет заданной планки? 
– Всю жизнь. Сколько спектакль идет на сцене, столько и длится процесс работы над ролью. Результат – это конечная вещь. Когда ты говоришь себе: «Я сделал роль», – ты перестаёшь развиваться. Ты должен её каждый раз обогащать, развивать. Ты растёшь, у тебя меняются жизненные обстоятельства, и одновременно с этим меняются и твои герои. Когда-то я играла, будучи не замужем, теперь замужем. Когда-то у меня был один ребенок, теперь у меня их два. Я стала взрослее и опытнее. И это всё нужно учитывать. Каждая роль имеет длинный-длинный путь. И опыт нашего общения внутри труппы также всегда сказывается.   

Важно, наверное, сохранить свежее отношение к роли. Это, пожалуй, даже сложнее, чем насыщать ее опытом… Я слышала, что у вас есть «специальный блокнот». Что вы записываете?
– Я пишу туда мысли, которые приходят в процессе разбора пьесы, какие-то интересные соображения режиссеров, партнеров. Потом я всё это разбираю и пытаюсь понять, что мне больше всего поможет в той или иной сцене. То есть это заметки, которые потом потихоньку помогают формироваться роли. К тому же, когда мы, допустим, уже на гастролях и играем готовый спектакль (к примеру, «Братья и сёстры», с которым мы ездили на гастроли в Воронеж), то после спектакля работа не останавливается. Лев Абрамович делает нам какие-то замечания, предлагает очень конкретные вещи, иногда «подкидывает» новые обстоятельства. Я все это записываю, чтобы потом не забыть.  

– Вы спорите с режиссёром?
– Да, иногда спорю для того, чтобы он убедил меня в том, что я поняла его точку зрения до конца. Мне нужно, чтобы режиссер тщательно объяснил, что он имеет в виду и почему. 

– Вы всегда волнуетесь перед выходом на сцену?
Практически всегда мне тревожно на душе перед спектаклем, а если премьера, то просто страшно, потому что это еще очень хрупкая почва. Я никогда не приглашаю гостей на первые десять показов, поскольку считаю, что спектакль рождается гораздо позже премьеры. 

Например, «Гамлет»… Мы играли его почти год, потом съездили на гастроли в Москву, и только после московских гастролей он начал срастаться. А до этого я вообще не понимала, что мне там делать. Всё было как-то очень сыро. Вроде сочинено всё правильно, но не клеилось, внутри меня не срабатывал какой-то очень важный механизм. Зато потом – бац! – и всё срослось.  

Кстати, вот перед Чеховым я обычно почти не волнуюсь. Он настолько легко выстроен, что даже в самые серьезные драматические моменты (там так налажена связь с собой и с каждым персонажем) возникает некий внутренний пинг-понг, который приносит огромное удовольствие. 


Просто Чехов – если он хорошо разобран – позволяет быть расслабленным на сцене. Потому что кроме своей четкой партитуры роли, есть колоссальное пространство для жизни на сцене, для связей с каждым персонажем, для отражения обстоятельств. Чехов какой-то очень лёгкий для меня. Несмотря на то, что наши «Три сестры» – тяжелый, достаточно безнадежный спектакль и очень затратный для артистов, однако партитура там настолько ясная, что дарит легкость существования на сцене. Здесь отсутствуют зоны непонимания. Внутри очень интересно, скучать некогда.   

– Но ведь бывают спектакли эмоционально затратные. Много ли вам требуется времени, чтобы восстановить силы?
– Всё ограничивается сценой.  Я ухожу за кулисы, и всё – щелчок. Дома у меня огромное количество обязанностей. Дома я мама, жена, дочка… Не люблю смешивать работу и жизнь. Для меня это две непересекающиеся прямые линии. Я не хочу, чтобы моя семья находилась под театральным флером. Им это совершенно не нужно, учитывая, что все мои роли, как правило, тяжелые, драматичные и несчастливые. Домой все это тащить не нужно. 

Когда на вашу роль назначается второй состав, конкуренция, наверное, неизбежна?
– Я не тщеславна. Вообще. Мне интересно ремесло, которым я занимаюсь, а не то, что я от него получаю. Играть спектакль в репетиционном зале перед Львом Абрамовичем настолько же интересно, насколько играть на сцене перед зрителями. Я испытываю удовольствие не от того, что: «Ух ты, какая тишина!», «О, зааплодировали!» или «Ух ты, засмеялись»... Это всё второстепенно. Мне интересно то, чем я конкретно в этот момент занимаюсь. «Сцепилась» я с партнёром – «не сцепилась», покатилась у нас сцена – не покатилась. Родились ли в нас какие-то новые интонации, новые смыслы, получилась ли энергетически яркая сцена или какие-то новые обстоятельства вдруг возникли и ее видоизменили.
Фото: Михаил Гутерман

Я радуюсь, когда зрители остаются довольны, но если говорить о степени важности, то для меня все это находится на втором месте по сравнению с тем удовольствием, которое получаешь от игры на сцене.

Интересно при этом, что после школы вы собирались поступать на журфак. Сейчас, конечно, о том стремлении вы вспоминаете с улыбкой?
– Я думаю, что решение поступать на журфак мной было принято от трусости. Я боялась признаться себе в том, чем на самом деле хочу заниматься. У меня был какой-то подростковый комплекс неуверенности в себе. Есть дети, которые любят выступать, читать стихи. Я этого не делала никогда.

 В 4 года меня утвердил итальянский режиссёр и пригласил сниматься в кино.  Он как-то увидел меня и сказал: «Боже, я хочу снимать эту девочку». – «Ни за что не поеду», – ответила я. Мама пыталась меня уговорить: «Лиза, съёмки в Риме. Пожалуйста, давай поедем». – «Нет». И я говорила это вполне по-взрослому: категорично и твердо.  

А потом, спустя годы, накануне поступления, я наконец призналась себе, что очень люблю театр. Люблю там бывать, люблю смотреть спектакли. Если я читала «Княжну Мэри», то представляла, как ее можно было бы сыграть. Читая «Евгения Онегина», я мысленно превращалась в Татьяну. В «Войне и мире» я представляла себя Наташей Ростовой. Конечно, кроме воображения, ничего подобного в моей реальной жизни не было. Но к окончанию школы я вдруг поняла, что театр – моя судьба. Это было неизбежным и очевидным.

Когда в семье все работают в театре и говорят только о нем, а дома у вас бывают режиссёры, операторы, художники, артисты – выбор, как ни крути, предопределен.


  – В Театральной академии есть и другие факультеты помимо актерского. Вы не рассматривали ничего другого? 
Продюсирование, например? Ну, нет. Во мне совершенно отсутствует эта жилка. Я очень чувствительный и эмоциональный человек. При этом я спокойная в повседневной жизни. Меня сложно вывести из себя, я никогда не пойду на конфликт, не буду вести себя ярко и вызывающе, но при этом я ранима и нервна внутренне. И это очень важно для актёрской природы. 

Я помню, как однажды один молодой режиссёр мне сказал: «Я никак не могу понять, как ты можешь проживать человеческие потрясения, если у самой в жизни никаких особых переживаний не было? Ты не выросла в детдоме, ты не сталкивалась с насилием… Ты росла в благополучной семье, тепличная девочка отличница, которую все любили, целовали, холили и лелеяли.  Откуда у тебя это знание?»

Услышав это, мне даже стало немного обидно, но потом я поняла очевидное: это совершенно не связанные друг с другом вещи. Можно быть человеком с тяжелой исковерканной судьбой и при этом закрытым, черствым, с мертвыми нервными окончаниями. А можно быть королевой и при этом отзываться на каждое волнение в воздухе, на каждый конфликт, на чужие несчастья, на какие-то события, от которых невозможно сдержать ни слез, ни эмоций. Вот я по своей конституции такой человек. При этом внешне это незаметно. Я не понимала, как можно свою такую природу применить в жизни. Думала про журфак либо про PR, но признаться себе, что хочу быть актрисой, долго не решалась. 

Однажды я пришла в Театр Ленсовета (тогда там еще работали Константин Юрьевич Хабенский, Михаил Евгеньевич Пореченков, Михаил Николаевич Трухин), посмотрела «Калигулу» и «В ожидании Годо» в постановке Юрия Бутусова и… пропала. Меня настолько накрыли эти спектакли, что я подумала: «Если я и хочу чем-то заниматься на свете, то именно этой профессией». 

Мне захотелось испытать те же эмоции, что и актеры на сцене, и чтобы зрители почувствовали тот же катарсис, который испытала и я. Именно в этот момент было принято решение, которое стало совершенно неожиданным для всей нашей семьи. До того я была хорошей, доброй и чувствительной девочкой, которая никогда не проявляла никаких актерских способностей, поэтому никто даже не догадывался о моих устремлениях.  Меня сразу предупредили обо всех сложностях этой профессии, но отговаривать не стали.  

 – И вот вы стали актрисой. Профессия открылась с другой стороны. С какими сложностями вам довелось столкнуться?
– Мне грех жаловаться – у меня сложилась актёрская карьера. Я счастлива в своей профессии. Я выхожу на сцену в прекрасных ролях, я снимаюсь в кино. 

А если только представить, что каждый год из театральных вузов выпускается пара сотен артистов и далеко не все из них устраиваются в театр, единицы снимаются в кино, то понимаешь, что, правда, – всё удалось.

Наша профессия предполагает амбициозность и уязвимость. И когда что-то не складывается, когда тебя не замечают, когда тебе не доверяют, когда ты не нравишься режиссёру, переживаешь это тяжело.
Меня родители предупреждали: «Ты не думай, что будет легко. Если не сложится, нужно будет проявить смелость и уйти в другую профессию». У меня очень прямолинейные родители, если бы они видели, что актерство не для меня, то сказали бы сразу, не пощадили бы. И это правильно. Надо говорить людям правду, обманывать нехорошо, особенно в нашей профессии. Я знаю, если бы у меня ничего не получалось, мама бы честно мне об этом сказала: «Лиза, иди в другую профессию». И настояла бы.

Первым моим спектаклем, когда я вышла на сцену МДТ, был «Король Лир», а потом «Жизнь и судьба», стало очевидным, что я попала в какую-то большую игру, и всё было по очень большому счёту.

Выход на сцену театра Додина – серьёзнейшее событие в моей жизни, и даже если бы я не снималась вообще в кино, то с уверенностью могу сказать, что моя актерская карьера состоялась.

Кино, конечно, присутствует в моей жизни, и есть роли, которые я люблю, но среди них много проходных, которые можно было бы забыть и с легкостью вычеркнуть из биографии. Бывает крутой сценарий, а потом на выходе получается ерунда. Ты можешь вложить огромное количество усилий, но что-то не складывается, и получается неинтересная картина. Или, наоборот, бывает, что ты не слишком серьёзно относишься к какому-то материалу, а потом вдруг оказывается, что получилось фантастическое сочетание, хорошая работа. Ничего предугадать невозможно. А когда артист стоит на сцене, и всё зависит в этот момент только от него, сможет ли завладеть вниманием, сможет ли «протранслировать» все то, что заложил режиссер, раскрыть свою историю.  И твои единственные инструменты –  душа, сердце, чувства, мысли, голос, глаза, тело, пластика. И тут зрителя не обманешь монтажом или спецэффектами. Тут схватка один на один. Пан или пропал. И если пропал – освистают, а раньше и помидором в лоб можно было получить.

Вы плакали когда-нибудь из-за неудавшихся ролей?
– Я плакала, когда не получалось. Помню, репетировала Корделию в «Короле Лире» и плакала навзрыд, не понимая, что от меня хочет Додин.

Мы очень долго работали над первой сценой, где Лир говорит: «Ну, а ты что скажешь?» И я отвечала: «Ничего». Он переспрашивает: «Ничего?» И я продолжала: «Ничего». И эти «ничего» мы репетировали почти год. Я уже не знала, как произносить это слово. Мне казалось, что я схожу с ума. До слёз. Конечно, мы чуть дальше проходили, но всё равно режиссер останавливал: «Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно». 

Я находилась в состоянии полного отчаяния. Мне казалось, что у меня абсолютная профнепригодность. Я не слышала режиссёра, не понимала, что он от меня хочет, но за месяц до премьеры мне дали роль Гонерильи, и сразу всё сложилось. 

– А Лев Абрамович вас поддерживал или же делал вид, что он не замечает актерских мучений?
– Плакала-то я не на сцене, я рыдала в гримёрной. Лев Абрамович всегда требует от артиста то, что ему нужно, все сантименты – после, дома и не с ним, а на сцене ты должен работать и делать то, что хочет режиссер.

Его метод для таких случаев: «Попробуй. Сначала попробуй. Ты же не согласен. И ты поймёшь. Может быть, попробовав, ты поймёшь». – «Ага, а вот что вы имели в виду. Я поняла». 

Возможно, возникают какие-то противоречия, но это всё рабочие моменты. Лев Абрамович очень гибкий человек, когда он видит заинтересованность артиста, когда артист пробует, старается, вместе ищется правильное развитие сцены. Такого не бывает, чтобы Лев Абрамович приходил с готовым решением сцены: «Значит, делаем так-то и так-то». Нет, репетиция – это абсолютное соавторство и поиск. У нас нет строгого распределения ролей. Я могу сегодня сыграть этого, а завтра – другого. Мы вместе сочиняем наш спектакль, а не распределяем, фиксируем и выходим к публике. Может быть, это прозвучит нескромно, но тем не менее я чувствую уникальность нашего театра. Она может кому-то не нравиться, и я более чем уверена, что есть люди, которым додинский театр не близок, но я испытываю огромную гордость, что я работаю именно с этим мастером. Он учит нас подробно разбирать каждую роль, а не создавать ее крупными мазками и большими штрихами. И это очень круто.  
  
О каких ролях вы мечтаете? 
– У меня очень много героинь с драматичной судьбой. Их всех отличают сила, гордость, твердый характер, страстность. И режиссеры нередко доверяют мне роли именно таких барышень. А мне очень хотелось бы сыграть слабую женщину, потому что для меня эта роль не характерна. Вот Бланш из «Трамвая «Желание», например. Она очень хрупкая, нежная, ранимая, хрустальная и очень женственная, слабая и уязвимая. В ней присутствует все то, что хочется попробовать сыграть, но при этом я понимаю, что тогда придется поменять свою природу, и это мне особенно интересно. Хочется, чтобы режиссер сказал: «Сильную играть вы умеете, это я уже тысячу раз в вашем исполнении видел. А теперь давайте попробуем что-нибудь другое». Ну и, конечно, комедийную, яркую, характерную роль мне было бы тоже интересно «примерить». 

 – А в жизни вы сильная женщина? Вот, например, вы способны поддержать вашу маму Ларису Луппиан, ставшую художественным руководителем Театра Ленсовета?
– Да, я сильная, а мама вообще человек такой силы, что её и поддерживать не нужно. 

Она очень спокойный, умный, рациональный, мудрый человек. Я знаю мамин характер: если ей будет что-то не нравиться, если ей будет не по душе, если ей будет тяжело, то она просто уйдёт. Она не станет заниматься рефлексией, переживаниями, доказательством кому-нибудь своей правоты или еще чего-то. Она просто скажет: «Нет», – и всё.

В сентябре в Театре наций вы сыграли в премьере «Дяди Вани» в режиссуре Стефана Брауншвейга. Эта постановка тоже позволяет вам быть расслабленной на сцене?
– Французский режиссер Стефан Брауншвейг с 2015 года возглавляет  театр «Одеон» и именно он предложил свою трактовку «Дяди Вани».  В нашем спектакле задействован прекрасный актерский состав. Это и Женя Миронов, который играет Войницкого, это и Виктор Вержбицкий в роли Серебрякова, и Анатолий Белый – Астров. Это современное прочтение Чехова, но, к счастью, здесь нет никакого экстравагантного воплощения. Мы все предельно подробно разбираем, пытаемся с интересной для нас стороны подойти к тексту, который всем хорошо известен.
Фото: Ира Полярная

Одна из тем, которую хотел затронуть Стефан в своем прочтении, это вопрос экологии, как это ни странно звучит. В Европе эта тема стоит гораздо острее, чем у нас, и, как водится, она докатилась до нас несколько позже. Однако, я уверена, что совсем скоро мы станем на эту тему говорить очень серьезно.

В большей степени эта проблема у Чехова тревожит Астрова, который говорил о том, что истребляются леса, безвозвратно исчезают пейзажи, пустеют и мелеют реки. В иных прочтениях это выглядит словно чудачество Астрова, но в нашем случае это звучит, как дело  жизни, как глубокое убеждение. И режиссер в словах Астрова слышит огромный смысл: он считает, что люди бездельничают, губят  природу, относятся к ней безрассудно, несерьезно и потребительски. А у нас рушатся судьбы, мы влюбляемся, расстаемся, страдаем, но при этом все то, то происходит за пределами нашего дома, мы не замечаем, хотя эта катастрофа куда более глобальнее. Но мы же все думаем только о себе, не понимая, что степень ответственности каждого гораздо шире собственного микромира.

  • Нравится


Самое читаемое

  • Александр Ширвиндт: «Хочется выскочить из повседневности»

    Недавно Театр сатиры отметил свое 95-летие спектаклем, который Александр Ширвиндт называет «милым баловством», «лёгким хулиганством». И это – очередная изобретательная выдумка Александра Анатольевича. Впрочем, в интервью «Театралу» речь зашла не только о торжествах… – Александр Анатольевич, сейчас всюду – сплошные перемены. ...
  • Владимир Машков: «К этому спектаклю мы шли долго и трудно»

    Театр Олега Табакова готовится представить новую редакцию спектакля «Ревизор» по пьесе Гоголя. Как и в случае со спектаклем «Матросская тишина» это будет возвращение на сцену «Табакерки» знаменитой постановки прошлых лет. ...
  • Ушел из жизни артист театра Et Cetera Петр Смидович

    После продолжительной болезни в возрасте 67-ми лет скончался ведущий актер театра Et Cetera Петр Смидович.   «Он долго болел, но мы все верили, что он победит, – говорится в некрологе на сайте театра. – Все надеялись, что ему поможет операция, но… Очень горько, очень больно, очень тяжело. ...
  • Пятнадцать спектаклей о войне

    В преддверии Дня Победы «Театрал» собрал постановки, созданные в память о Великой Отечественной войне.    «Минуты тишины» Режиссер: Александр Баркар РАМТ, Черная комната Участвуют: Рамиля Искандер, Денис Баландин, а также Максим Олейников (фортепиано), Николай Мохнаткин (баян), Ксения Медведева (гитара). ...
Читайте также


Читайте также

  • Владимир Машков: «Мы очень зависим друг от друга»

    Театр Олега Табакова представил публике новую редакцию спектакля Сергея Газарова «Ревизор». Как и в случае со спектаклем «Матросская тишина», это будет возвращение на сцену «Табакерки» легендарной постановки прошлых лет. ...
  • «Ваша музыка звучит на протяжении многих десятилетий»

    Многоуважаемая, дорогая, любимая Александра Николаевна! Сегодня у Вас красивый, яркий, прекрасный юбилей!   Сегодня, впрочем, как и всегда, в Ваш адрес звучит великое множество добрых и теплых пожеланий. Уверен, Вас спешат поздравить артисты, певцы, государственные деятели, политики, и каждый старается найти самые главные слова, чтобы выразить свое уважение, почтение, благодарность за Вашу музыку, за талант, рассказать о своей любви и восхищении. ...
  • Катрин Денев поправляется после госпитализации

    Здоровье известной французской актрисы Катрин Денев постепенно приходит в норму после перенесенного малого ишемического инсульта, сообщил 9 ноября телеканал BMF, ссылаясь на окружение знаменитости. «Как и было объявлено ранее, никаких нарушений в двигательной активности нет. ...
  • Александр Ширвиндт: «Хочется выскочить из повседневности»

    Недавно Театр сатиры отметил свое 95-летие спектаклем, который Александр Ширвиндт называет «милым баловством», «лёгким хулиганством». И это – очередная изобретательная выдумка Александра Анатольевича. Впрочем, в интервью «Театралу» речь зашла не только о торжествах… – Александр Анатольевич, сейчас всюду – сплошные перемены. ...
Читайте также