Сергей Юрский: «Всё начнется потом»

16 марта актеру исполнилось бы 84 года

 
Читателям полюбилась рубрика «Поэт в России – больше, чем поэт», которую основал в нашем журнале Евгений Евтушенко. В прошлом номере редакция «Театрала» решила возобновить эту рубрику, чувствуя, как не хватает сегодня поэтических страниц: они делали наш журнал особенным.  На сей раз мы позвонили Сергею Юрскому и предложили опубликовать его произведения. Но так сложилось, что эта публикация стала последней в жизни великого артиста. 

В день, когда мартовский театрал уходил в печать, Сергея Юрьевича не стало. Новость об этом потрясла буквально всех. Он был личностью, которая мощью своего таланта объединяла миллионы людей. 

Последней разговор с Сергеем Юрьевичем состоялся за несколько дней до его ухода. И казалось, мы еще не раз сможем услышать его мудрые, всегда остроумные и такие точные суждения о жизни и судьбе...

                                        *** 
– Почему-то рождается идея, чтобы я опубликовал свои стихи в то время, когда я всерьез заболеваю… В декабре – на следующий день после того, как я сыграл премьеру – я внезапно оказался в инфекционной больнице, без сознания и вне этого мира. И вот сейчас, когда я вышел из двухсуточного бессознательного состояния, из пребывания в каком-то другом пространстве (впервые в моей жизни), когда я вернулся в этот мир, но продолжаю болеть и даже не знаю, вернусь ли я в театр, – возникает «Театрал» и предлагает напечатать что-то из моих стихов.

Я хочу, чтобы, как и в моей книге «Жест», на ваших страницах были «стихи, стихи, стихи и немного прозы». Для меня важно – взять фрагменты из двух разделов этой книги (один из них называется «Ритмы отчаяния», а другой – «Ритмы девяностых»).

Книжка «Жест» – самая красивая из восемнадцати книг, которые я написал, красивая с точки зрения полиграфии, – была издана в 1997 году в Прибалтике. Когда в 1996 году я с тяжелой болезнью сердца лежал в кардиоцентре в Москве, в моей жизни неожиданно появились Евгений Витковский и его жена Ольга Кольцова. Женя предложил издать мою книгу. Они с Ольгой были умными редакторами, точнее, создателями книг, и книга получилась чудесной! Вот тогда впервые и были изданы мои стихи. Мы дали этой книге подзаголовок: «Стихи, стихи, стихи и немного прозы».

Я благодарю «Театрал» за внимание, этим звонком вы осветили мое присутствие в мире. Потому что я впал в абсолютное оцепенение, а вы его разрушили, за что я вам очень благодарен. Я воспрял.
 
 
Из цикла «Ритмы отчаяния»
                             
                                   * * *
Я думал, что он стукач. А он думал, что стукач я. Ведь кто-то должен был быть стукачом в нашей делегации из двух человек.

Мы быстро долетели до Праги. Нас быстро встретили и поселили в Палас-отеле на Панской улице – совсем рядом с Вацлавской площадью. Мы быстро провели встречу в Доме советской науки и культуры – очень быстро, потому что те, кто пришел на нашу встречу, очень торопились. Мы говорили коротко и неинтересно. И всё время думали, кто из нас стукач. Мы быстро поспали в отеле Палас и ранним утром выехали на чёрной машине «Шкода». Мы заехали в Страгов монастырь, где работали архивисты, и захватили весёлого старика – красивого и неряшливого. Он сказал, что он с похмелья и что его зовут профессор Владимир Браунер. Он был уверен, что мы оба стукачи.

Мы быстро доехали до крайнего севера страны – всего километров восемьдесят. В городе Тронов в школе возле костёла мы поселились в пустующем классе. Шесть кроватей стояли по три в ряд, а учебные столы были вынесены в коридор. Мы будем жить совсем на виду друг у друга. Мы толком не знали, кто из нас стукач. Двое из троих могли подумать, что это я. И, так как я привык доверять большинству, я тоже начал подумывать, что это я.

Я пошёл в туалет. Он был огромен и совершенно лишён уединения. Большой зал с кафельным полом и никаких перегородок. Три унитаза, три писсуара, три душа. Горячей воды не было. Голый профессор стоял под холодным душем и брился без зеркала. Лицо его было в мыльной пене. Профессор сказал, что он пойдёт «на пиво». Он мне как будто доложил, что он собирается делать. Он думал, видимо, что я стукач.

Я вернулся в класс. Гриша чинно сидел на кровати, положив руки на колени. На нём был чёрный костюм и синий галстук. Я тоже сел на кровать и сказал, что профессор пойдёт «на пиво». И тут же я понял, что вот я уже и стукач.

Мы с Гришей Хайченко вышли из школы и очень быстро пошли в лес. Лес был чешский – чистый, прозрачный. На полянке мы сели на пеньки и перевели дыхание. До входа наших танков в Прагу оставалось целых двенадцать дней.

Мы этого не знали. Мы не знали ещё, что мы узнаем о нашей ошибке – никто из нас стукачом не был. Стукачей хватало без нас. Мы были маленькой случайностью в большой путанице.

Мы не знали, что Алёна уже купила подсолнечное масло, на котором собиралась 20-го поджарить пирожки. Она, Алёна Моравкова, перевела на чешский язык «Мастера и Маргариту». Роман издали. С трудом, со скрипом, но издали. И приехала Елена Сергеевна – вдова и наследница рукописей Булгакова. Накрыть стол по такому случаю – дело святое. Мы ещё не знали, что 20-го будем сидеть за этим столом вместе с Еленой Сергеевной и будем есть поджаристые Алёнины пирожки. А потом Елена Сергеевна закажет такси, и мы расцелуемся и договоримся встретиться завтра же.

И она скажет таксёру название своего отеля, которое мы забудем, – то ли «Кладец», то ли «Клодезь», то ли «Колонец». Машина тронется, мы помашем ручками и пойдём пить и закусывать дальше. И будем много говорить о том, как близко Алёна живёт к аэропорту и как много самолётов летает в Прагу ночью. Вой моторов становился почти непрерывным. А перед рассветом (ранним - августовским!) всё станет настолько странно, что мы включим радио. И Алёна заплачет. Потому что по радио будут кричать дикторы: «Слышите, они ломают дверь. Они сейчас заменят нас! Запомните наши голоса! Нас подменят! Запомните наши голоса!»

И будут дни и ночи без сна. И будет стыд. И страх. Пойдём искать отель с забытым названием по городу, где не ходит никакой транспорт, кроме танков. И через три дня найдём. И, забрав Елену Сергеевну с её чемоданами, тронемся по Европе в поезде, который идёт вне расписания и без пункта назначения.
Всё будет потом, о чём, если будут желающие слушать, расскажу. Это потом. А сейчас объясню только – с 21 августа 1968 года у меня изменилось мировоззрение. Я перестал играть на гитаре и рассказывать анекдоты. И слушать песни под гитару, и слушать анекдоты я больше не хотел.

И на двадцать два года я впал в уныние. И если рождались в душе мелодии – они были унылы. Двадцать два года – целая жизнь. Только после этого тягостного срока пришло понимание, ощущение, признание, что, при любых обстоятельствах, уныние – грех!
 
                            * * *
                                                     Н.Т.
Глаза погасила, заострила плечи.
Себя я почувствовал хитрым и старым.
Шатнулась от слова, как от взмаха плетью –
Такие слова не бросаются даром.
 
Вот так и случилось в вагонном подпитьи,
В броженьи по тамбурам, в хмеля броженьи,
Не в страхе, не в дрожи, не в светлом наитьи
Я попросту сделал тебе предложенье.
 
Жена. И закрыты любовные тайны?
И отнята святость безгрешной измены?
И нашим свиданьям блаженно-случайным,
Приходит обязанность жизни на смену?
 
«Еще сигарету?» – Сырые панели,
Магический Таллин – «Еще сигарету?» –
Магический Таллин. Глаза покраснели –
От плача? От счастья? От водки? От ветра?
 
Стонет Эстония скрипом колесным.
Чёрень в окне – ни горы, ни оврага.
Я далеко. Вспоминается слёзно
Милая злато-кровавая Прага.
 
Можно любить не словами, а телом –
Глазами, руками, коленями, грудью.
Нужно любить до конца, до предела,
Чтобы пройти по земному безлюдью.
 
«Еще сигарету?» Ну что ж, перекурим.
Как страшно, как страшно! Не бойся, не бойся!
Любимая, не напивайся до дури.
Ты лучше от страха мною закройся.
 
Ночь на исходе. Утра проклятье
Закрутит, замутит, растащит на части.
И прячемся мы в молчаливых объятьях.
От ветра? От плача? От жизни? От счастья?

 
Утро
                      Памяти отца
Я проснулся на скамейке.
Я сидел в бесшумном парке
и никак не мог припомнить,
где заснул я и когда,
было утро воскресенья,
и еще не встало солнце,
и в прудах стояла смирно
неглубокая вода.
 
Позабытая тревога
осторожно повернулась
где-то слева, возле сердца.
Я сидел не шевелясь.
И напряг глаза и память,
и от мозга оттолкнувшись,
поплыла перед глазами
неразборчивая вязь.
 
Видел я, как плыло время
относительно спокойно,
и в его пустую реку
тихо падала листва.
В перепутанных деревьях
я искал свою тревогу,
я заглядывал со страхом
в потаенные места.
 
Знаете, как ищут зайца
на загадочной картине:
между веток где-то уши,
а в корнях быть может глаз.
А деревья все скрипели,
ветер дул, слетали листья,
было тихо и печально,
день родился и погас.
 
И тогда перевернул я
ту журнальную картинку,
тот загадочный рисунок,
тот тревожащий покой –
вверх теперь летели листья,
надо мною плыло время,
я пустые кроны кленов
мог легко достать рукой.
 
В перевернутой природе
все же нет ушей тревоги,
все же нет причины зайца
и покоя не найти.
Только сломанные ветки,
только мертвенное время
осторожно намечали
след неясного пути.
 
Видно, вспять поплыло Время:
Сквозь могилу и сквозь слёзы
В расступившихся деревьях
Я увидел вдруг отца…
Было утро воскресенья,
В перевернутой природе
Я искал заветный узел –
связь начала и конца.
                                            Отец умер 8 июля 1957 г.
 
 
Прибалтика
                    Вечером на пляже в Майори сидел старик.
                    Прямо на песке. Становилось холодно.
                    А он все сидел и перебирал песок.
                    Дело было в августе этого года.
                                                                         8.11.82
Я не забуду этот день.
Я буду помнить эти лица,
Беседы шумной нескладень…
Вот солнце медленно садится,
Блестит веранды многогрань,
Пузатый чайник круг почета
Свершает над столом. О чем там –
В углу, вдавясь в дивана дрань,
Смеясь до слез, полуобнявшись  –
Болтают? Ну, а здесь о чем?
Вдруг весело, легко, поняв жизнь,
Никто ничем не огорчён.
Струну гитарную задень –
Дан тон – и слились в общем хоре.
Стук электрички. Шепот моря.
Я не забуду этот день!
 
Ты не забудешь этот миг?
Ты так недеешься на память?
Ты можешь память вмять в дневник,
и все же будущего замять
покроет траурной пыльцой
всё, что мерещилось нетленным.
Жизнь даст тебе под зад коленом,
и затрусишь ты вбок рысцой.
Тебя забудут. День придёт –
Забудут все, что ты запомнил,
Сольют всё то, чем ты наполнен,
В канаву общих нечистот.
Мир мал, нас много. Память – пена.
Накатывает новый вал.
Ты сам забудешь постепенно,
в чем клялся и к чему взывал.
 
Он всё со временем забудет.
В неволе обретет покой.
Не воспоёт и не осудит
Пришедших. Старческой рукой
песка хватает бестелесность,
ища тепла. Но ночь близка.
Уходят в темень он… и местность…
и холод пляжного песка.
 
Без названия
Всё начнётся потом,
когда кончится это
бесконечное душное, жаркое лето.
 
Мы надеемся, ждём, мы мечтаем о том,
чтоб скорее пришло
то, что будет потом.
 
Нет, пока настоящее не начиналось.
Может, в детстве…
                      ну в юности… самую малость…
 
Может, были минуты… часы… ну, недели…
Настоящее будет потом!
                                         А на деле
 
На сегодня, на завтра и на год вперёд
столько необходимо-ненужных забот,
столько мелкой работы, которая тоже
никому не нужна.
                         Нам она не дороже,
 
чем сиденье за чуждым и скучным столом,
чем свеченье чужих городов под крылом.
Не по мерке пространство и, время кроя,
самолёт нас уносит в чужие края.
 
А когда мы вернёмся домой, неужели
не заметим, что близкие все почужели?
 
Я и сам почужел.
Мне ведь даже неважно,
что шагаю в костюме. неважно отглаженном,
что ботинки не чищены, смято лицо,
и все встречные будто покрыты пыльцой.
Это не земляки, а прохожие люди,
это всё к настоящему только прелюдия.
 
Настоящее будет потом. Вот пройдёт
этот суетный мелочный маятный год,
и мы выйдем на волю из мучившей клети.
Вот окончится только тысячелетье…
 
Ну, потерпим, потрудимся,
                                       близко уже…
В нашей несуществующей сонной душе
всё застывшее всхлипнет и с криком проснётся.
Вот окончится жизнь… и тогда уж начнётся.
                                                                  Баку, 1977 г.
 
Из цикла «Ритмы девяностых»

Я очнулся в другой стране, в другом возрасте, среди абсолютно изменившихся людей. Депрессия миновала. Я заново входил в мир, и мы с удивлением смотрели друг на друга.  Наступал новый – 1990 год.
 
                                   * * *
Симон Маркиш жил когда-то в Москве во 2-м Тружениковом переулке возле Плющихи. В кругах молодой интеллигенции он был человеком заметным и даже знаменитым. Еще бы: переводчик Плутарха, Эдгара По, Фолкнера. Автор книги об Эразме Роттердамском, статей в «Новом мире».
Мы дружили, и этому не мешало то, что жили мы в разных городах. Не помешала даже его эмиграция. Он стал профессором Женевского университета. Когда меня стали «выпускать», Симон встречал меня во всех городах Запада, куда я выезжал. Теперь я ехал к нему в Женеву отметить 37-летие нашей дружбы.
 
                                       * * *
Через год после смерти И.А. Бродского в США вышла его последняя книга – «Пейзаж с наводнением». Я читал ее (как всегда Бродского) с изумлением и восторгом. Был поражен, увидев посвященное мне большое стихотворение под названием «Театральное».  Я вспомнил: в нашу последнюю встречу – в Женеве – он походя сказал об этом. Я думал – шутит или что-то путает. И вот пришел вдруг этот привет с Того Света.

Мы с ним виделись за тридцать лет знакомства не более пяти раз. И все же я чувствую, что моя жизнь пронизана – связана этими встречами.

Несомненно, Иосиф Бродский был самым гениальным из всех людей, которых встретил я в жизни. Его дар не знал ни усталости, ни затуханий.

Кстати, сам И.А. печально назвал гениальным Симона Маркиша, на кухне которого мы и сфотографировались в Женеве в Старый Новый 1995 год.
 
Три стихотворения Симону Маркишу

Поезд Париж – Женева
В этот поезд, где в вагоне
Не задерживался дым,
Где не слышен шум погони,
Я попал уже седым.
 
В эти страны Парадиза
С этим счастье(м) даровым,
Где весь мир открыт без визы,
Я попал еще живым.
 
В это утро, в этот запах,
В эти чистые леса
Я приехал не на Запад,
Я под небо поднялся.
 
Почему так долго длится
Этот праздничный почин?
Почему на этих лицах
Не оставили морщин
 
Ни заботы, ни утраты,
Ни усталость, ни года –
розовые, как ребяты,
эти дамы-господа.
 
Хоть и стар, а вроде молод –
Зубы блещут новизной.
Здесь и холод – как не холод,
Здесь и зной, как бы не зной.
 
Но сильней мой горький опыт –
как чужой на все гляжу.
Ах, Россия-недотёпа
Я тебе принадлежу.
 
Это просто ветер шалый
В мир совсем чужих кровей
Перенес, как легкий шарик,
всю печаль души моей.
 
В этот мир, где столько света,
Где, над правдой воспаря,
И зимою тоже лето,
Я попал, как видно, зря.
 
Я уезжаю из Женевы
Как мастер сработал скрипку,
Где нет ни одной скрепки,
Где на благородном клее,
Который сродни елею,
Все части срощены крепко,
 
Так я бы хотел кратко
И по возможности кротко
Проститься с тобою, брат мой, –
Я ухожу обратно.
На голове моей кепка,
 
Что ты подарил. Лодка
Скоро отчалит. Водки
Выпьем ещё – как в песне,
Много прошли мы вместе,
Нынче же чувствую – баста!
 
В разных мирах жить нам.
Вот подошла жатва –
Наш урожай скудный
Жертвой на День Судный
Врозь понесем. Часто
 
Вспомню тебя, только
Я не нашел толка
В этом Раю – Штаты,
Франция или что там?
Я ухожу обратно.
 
Время бежит шибко.
Ты сохрани шапку,
Что я подарил, – шутка,
Конечно, была… Жутко
Мне без тебя – много
Вместе прошли. С Богом!
 
Давай поцелуемся трижды,
Слезой проблеснёт надежда.
Сворачивает дорога.
Ты только держись, ради Бога!
Ну, вот и простились, брат мой.
 
Прощаясь с Парижем
Я никого здесь не оставил,
И ничего здесь не забыл.
Я просто прибыл, убыл, был.
Запомню хлопающий ставень
Среди ночи. Пустой мой дом.
Мы делали с успехом дело,
Был быт удобен. Надоело.
И вряд ли вспомнится потом.
 
Мне жаль вас. Холодность сердец,
Житьё без смеха и печали –
Так показалось мне вначале
и подтвердилось под конец.
 
Неволю с волей перепутав,
Спеша в Москву, скажу всерьез:
Встречаю весело, без слез
Последнее в Париже утро.
                         Май 1991 год
 
Анталия
Когда я проснулся, верблюдов уже увели.
Турецкие пляски заглохли, лишь мерно и глухо
Все бухал вдали барабан.
Нашу бухту покинули все корабли,
На горы натянут туман,
И не ловит шумов осторожное ухо.
 
Когда я поплыл, в абсолютно спокойной воде
Дрожа отражались далекого берега светы.
Я, плеском своим нарушая морской беспредел,
Шестого десятка закончил роскошное скучное лето.
 
 
Когда я прошел мимо кактусов, пальм и агав,
Когда я расслышал, как громко кричали цикады,
Я тихо завыл, как собака,
И, мокро-соленую голову к небу задрав,
Сто раз прошептал: Ну, не надо, не надо, не надо.
 
                                                                
                                                                        Н.Т.

                          И дольше века длится день,
                          И не кончается объятье.
                                                  Б. Пастернак

И вправду кажется, что дольше века
наш длится день. Подумать, как давно
я вышел после нашей первой ночи
в асфальтовое море на Светлане*,
я обернулся, голову задрал, увидел –
ты явилась на балконе
в рубашке белой длинной. Странный танец
исполнила ты там, на высоте:
летали руки, быстрые пробежки
на маленьком бетонном пятачке
казались легким радостным круженьем,
а голова была закинута – вот так
прощалась ты со мной и с этой ночью.
 
Аккомпанировала танцу тишина,
гуленье голубей
и первого автобуса урчанье.
 
Тогда сказал я сам себе, что не забуду,
что бы ни случилось, я этот танец,
полный доброты,
прощанья, и прощенья, и призыва.
 
Вот век прошел (да, кажется, что век!),
мы многое с тобой перешагнули,
немало создали, так много потеряли,
и сами начали теряться в этом мире.
Я забываю имена и адреса,
и лица, и сюжеты прежних пьес,
по многу сотен раз мной сыгранных,
я забываю даже,
зачем я начал этот путь,
чего желал, чем клялся, с кем дружил.
Забыл, забыл…
Но на суде,
На Страшном, на последнем,
Когда мне скажут – ну, а что ты можешь
сказать в свою защиту? – я отвечу:
Я знаете ли многим грешен, но…
(вам это, может быть, не важно, непонятно…)
Я, знаете ли, я не позабыл
и никогда не забывал, как та,
что стала в будущем моей женой,
и родила мне дочь, и прожила со мной
всю грусть и прелесть этой быстрой жизни,
так вот – я не забыл, как ранним утром
Она в пустынном городе – лишь мне –
рукой махала
и танцевала радость на балконе.
---------
*Светлана – район Ленинграда.
 

  • Нравится


Самое читаемое

  • Умерла Ирина Цывина

    Актриса театра и кино, заслуженная артистка России Ирина Цывина скончалась в четверг, 18 апреля, в возрасте 55 лет. Широкому зрителю она известна по сериалам «Кадетство», «Ольга», «Полицейский с Рублевки», «Папины дочки», «Петровка, 38». ...
  • «Не проще ли увеличить нищенский заработок ярославцев?»

    Круглый стол Союза театральных деятелей РФ, состоявшийся в понедельник, 8 апреля, и посвященный проекту объединения Волковского театра и Александринки, собрал многочисленных деятелей культуры - от представителей Министерства культуры РФ до режиссеров и худруков ведущих театров. ...
  • Названы лауреаты премии «Золотая маска»

    На Исторической сцене Большого театра завершилась XXV церемония награждения премии «Золотая маска». Публикуем полный список лауреатов сезона 2017-2018 гг. ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/ЖЕНСКАЯ РОЛЬ Юлия ДЯКИНА, Эвридика, «Орфей & Эвридика», Театр музыкальной комедии, Екатеринбург   ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/МУЖСКАЯ РОЛЬ Игорь ЛАДЕЙЩИКОВ, Харон, «Орфей & Эвридика», Театр музыкальной комедии, Екатеринбург   ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/ЛУЧШАЯ РОЛЬ ВТОРОГО ПЛАНА Агата ВАВИЛОВА, Луиза Вампа, «Граф Монте-Кристо», Театр музыкальной комедии, Санкт-Петербург   ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/РАБОТА РЕЖИССЕРА Филипп РАЗЕНКОВ, «Римские каникулы», Музыкальный театр, Новосибирск   ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/РАБОТА ДИРИЖЕРА Валерий ШЕЛЕПОВ, «Винил», Музыкальный театр, Красноярск   ОПЕРЕТТА–МЮЗИКЛ/СПЕКТАКЛЬ РИМСКИЕ КАНИКУЛЫ, Музыкальный театр, Новосибирск     БАЛЕТ–СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ/ЖЕНСКАЯ РОЛЬ Екатерина КРЫСАНОВА, Джульетта, «Ромео и Джульетта», Большой театр, Москва   БАЛЕТ–СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ/МУЖСКАЯ РОЛЬ Вячеслав ЛОПАТИН, Ученик, «Нуреев», Большой театр, Москва   БАЛЕТ/РАБОТА ДИРИЖЕРА Павел КЛИНИЧЕВ, «Ромео и Джульетта», Большой театр, Москва   БАЛЕТ–СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ/РАБОТА БАЛЕТМЕЙСТЕРА–ХОРЕОГРАФА Юрий ПОСОХОВ, «Нуреев», Большой театр, Москва   СОВРЕМЕННЫЙ ТАНЕЦ/СПЕКТАКЛЬ МИНУС 16, Музыкальный театр им. ...
  • На «Золотой маске» назвали лучшие драматические спектакли

    В эти минуты на Исторической сцене Большого театра завершается XXV церемония награждения премии «Золотая маска». Как передает корреспондент «Театрала», под занавес церемонии наградили лауреатов номинации «Лучший драматический спектакль». ...
Читайте также


Читайте также

  • «Иногда две строчки открывают мир»

    Крылатая фраза «Поэт в России – больше, чем поэт…» Евтушенко более десяти лет назад стала названием литературно-поэтической рубрики, которую неизменно вел в нашей редакции сам Евгений Александрович. После ухода Евтушенко мы решили закрыть его авторскую рубрику. ...
  • «На выбор профессии повлияла атмосфера в семье»

    В рубрике «Дети закулисья» мы представляем актера, главного режиссер театра «Сфера», Александра Коршунова, продолжателя известной актерской династии – сына актрисы Екатерины Еланской, создавшей театр «Сфера», и звезды Малого театра Виктора Коршунова, внука легендарных мхатовцев Клавдии Еланской и Ильи Судакова. ...
  • «Я живу сегодняшним днем»

    В понедельник, 15 апреля, отмечает юбилей член общественного совета Премии зрительских симпатий «Звезда Театрала», народная артистка СССР Алла Пугачева. Пугачева – звезда яркая и недостижимая, но однажды корреспонденту «Театрала» удалось взять у нее интервью, оно было сделано в студии «Радио Алла» в связи с прошлым юбилеем певицы. ...
  • «Генератор энергии»

    15 апреля одной из самых харизматичных и неподражаемых актрис театра и кино Ольге Волковой исполняется 80 лет.   Вадим Дубровицкий, продюсер, режиссёр:  – Она человек парадоксальный, с ней всегда надо держать ухо востро. ...
Читайте также