Виктор Сухоруков

«Умей терять и не жалеть об этом»

 
Почти проповедник, почти юродивый, клоун, лицедей, свой в доску в любой булочной и желанный гость на любом высокосветском приеме, любимец женщин Виктор Сухоруков – гений общения. Пока поднимались в гримерку из зала Театра им. Моссовета, где только что закончился прогон первого акта нового спектакля Юрия Еремина «Царство отца и сына», в котором Сухоруков играет роль Федора Иоанновича, к нему раз десять обратились служащие театра: «Как дела?», «Как прошел прогон?», «Как настроение?» К нему хочется обратиться, что-то у него спросить просто так – только для того, чтобы он улыбнулся и ответил: «Все хорошо!» Потому что такой у него дар – помимо актерского приносить радость.
– Вы постоянно окружены народной любовью. Неужели так всю жизнь было?

– Сегодня, когда мне 57 лет, и у меня за плечами большая жизнь, я все равно помню, как мне, мальчишке, сказал на консультации профессор Школы-студии МХАТ Манюков: «Вы никогда не будете актером». Это вместо того, чтобы поддержать, подбодрить, обмануть, чтобы оставить какой-то шанс… На всю жизнь ведь ранил! А сейчас я сыграл уже 56 ролей в кино, среди них – это с моим-то амплуа! – больше десяти главных ролей, среди которых царь Павел Первый. И сегодня причина нашего разговора – еще один царь, еще одна моя главная роль – Федор Иоаннович.

– Вы до сих пор воспринимаете слова того профессора как травму?

– Да я это как вчера помню! Он не имел на это права. Они меня изначально обманули, написав, что это «консультации», и я шел на консультацию, а не на вынесение мне приговора. И он был – не мессия, чтобы предсказывать в масштабах всей моей жизни. Это был тот самый случай, когда обмануть было правильнее, чем сказать правду, как он ее понимал. Можно было сказать: «Не тот репертуар, еще надо набраться опыта». Но не выносить мне приговор на всю жизнь.

– У вас тогда какое чувство возникло, когда вы это услышали, – что от противного все равно стану актером?

– Да нет. Я был в своей мечте очень укреплен, и мои устремления стать актером были так сильны, что я и готовился к большому, трудному, долгому пути. Я понимал, что меня в первый год не примут. Я понимал, чтобы поступить в московский театральный институт, надо было иметь либо семь пядей во лбу, либо семь пудов блата. Я был хитрый, и уже в детстве бегал на «Мосфильм», чтобы попасть в кино. Я понимал, что через кино мне в театр пробраться будет легче. Я читал, и знал, что если сняться в пионерском галстуке, то в возьмут в театральный. Я же мальчик из очень простой среды. Из Орехова-Зуева. Я фабричный был ребенок. И, конечно, мать говорила мне: «Куда ты лезешь, там все по блату». Но я все равно использовал свой шанс до конца. Говорил себе: «Я могу поступать до 25 лет, как написано в правилах приемах. Я буду поступать каждый год до 25 лет, пока не возьмут». Я точно знал, что свой ресурс поступления я отработаю до конца. Меня часто потом спрашивали, почему именно в московский вуз я так рвался…

– Да, а почему? Почему не в Ярославль, например? Там же прекрасное театральное училище?

– А потому не в Ярославль, что туда билеты были 10 рублей в один конец, и еще жить где-то надо, и что-то есть. Нужно было минимум сто рублей на одну поездку. У меня таких денег, даже когда я уже начал работать, просто не было и быть не могло. А чтобы поступить в Москву, надо было в этом смысле – зайцем на электричке, 10 копеек на метро и 15 копеек на пончики и стакан чаю. Это я мог себе позволить.

– Вы даже сейчас помните это ощущение, что нет денег?

– Конечно. Даже в позиции сегодняшнего моего благополучия. Я помню все до мелочей, до запаха. Может, потому, что это были времена поиска моего счастья, когда я искал ту дверь, за которой было мое замечательное великое будущее. Очень хорошо все помню – и свои собственные ощущения, и какой мир был вокруг меня. Помню, как я шел по улице после того, как меня приняли в ГИТИС. Все люди мне казались такими красивыми, как будто они все собрались на свадьбу. Я выпросил в деканате справку, что меня приняли, чтобы показать родителям, и особенно моей матери. Помню, она взяла ее и не читая сказала: «Ну слава Богу! Твою мать наконец-то! Сколько же можно!» И заплакала. Она рано умерла, в 52 года, и не застала ни моей удачи, ни моей популярности… Когда меня на приеме в ГИТИСе спросили про мое хобби, я сказал: «Наблюдать за людьми». Я действительно любил подсматривать в окна, наблюдать за веселыми, пьяными, гуляющими, дерущимися людьми. Все активно существующие на земле люди были мне очень интересны. Не как будущему актеру, а как человеку мне это было интересно. У нас в детстве была такая игра: мы делали «секретики» из цветных фантиков – со стеклышками, потом эти «секретики» надо было искать. Я любил игры, где была заложена тайна, некая иллюзия, загадка, – и открытие. Я любил калейдоскопы. Любил заглядывать за экран в кинотеатре. Я ломал много игрушек только для того, чтобы посмотреть, что там внутри. И зная, что Дед Мороз – это игрушка, я все равно распарывал его кафтан, чтобы посмотреть, какой он там и что лежит у него в мешке.

– Неужели в Деда Мороза верили?

– Я и сейчас верю. Очень простая причина: я привык верить. Даже если я точно знаю, что Дедом Морозом нарядилась тетя Люся, я все равно в него верю. Мне часто говорят, что я молодо выгляжу. Но я ведь ем то же, что и другие, умываюсь той же водой, ну есть у меня какой-то определенный крем после бритья, ну так он же есть у миллионов. Я думаю, что молодость сохраняется и выходит из человека наружу посредством чувства, которое называется «удивление». Я удивляюсь совершенно по-детски тому, к чему давно можно было бы привыкнуть. Может, это и есть эликсир молодости – когда человек не застывает, не костенеет, не превращается в сноба, когда цинизм и ехидство не искривляют его лица в отторжении и неприятии того, что происходит вокруг. Ведь морщины, складки на лице – они формируются отношением к миру. Поэтому не за лицом надо следить, а за настроением, за своим внутренним содержанием. Ведь все эти складки изнутри выталкиваются из обратной стороны пупка.

– Вам тоже, как и другим, нужно работать над своим мироощущением или вам просто дано такое вот потрясающее мудрое, светлое ощущение жизни?

– Что вы! Ничего не бывает просто так, и мироощущение тоже просто так, ниоткуда не возникает. Любовь моя к жизни взрощена на темной стороне жизни. То есть от усталости я стал резвый. Будучи во мраке, я полюбил свет. Я очень долго был нищим, и сегодня мне хочется быть чистым, богатым, здоровым, с приятным запахом, хочется вкусно есть. Но! Главная моя ценность – это понимание того, что все проходит, ничто не вечно, все остается людям. Почему-то эти принципы, эти мысли начинают меня формировать, и я по-другому начинаю жизнь, по-другому воспринимаю то, что со мной происходит. То есть нынешний Сухоруков, желающий добра, улыбающийся, считающий себя талантливым актером, – это все формировалось там и тогда, когда я разрушался. Это же одно из чудес моей жизни. Я часто пытался понять, почему я тогда не умер, почему я не закончился совсем тогда, а вместо этого открыл глаза и понял: «Я есть. Я живой». И не сначала все начал, а просто заново родился. Второй раз. Нет этому ответа, я сам удивляюсь, что так случилось. И радуюсь каждую секунду. Вот посмотрите, у меня на гримерном столике стоит банка меда – это мне подарили тут, в Театре Моссовета, куда я пришел год назад, и ко мне здесь так хорошо отнеслись, что мне работается и живется среди этих людей очень радостно и комфортно. Мне с ними интересно – как с актерами, как с личностями, как с партнерами. Целую Катю Гусеву, обожаю Валеру Еременко, Кланяюсь Яцко. За что такое доброе здесь ко мне отношение? Я его здесь еще не заслужил. И, конечно, Еремин Юрий Иванович. Слишком давно, очень давно я не встречал такого художника, который, как он, до великого возвращения в детство увлечен своей профессией. А как он актеров любит! До наивной стыдливости! Сам иногда стесняется своей любви. Жалко, что мы не встретились раньше. Прекрасно, что мы встретились сейчас. Мы делаем великолепную историю под названием «Царство отца и сына». Я верю в успех, потому что Еремин заставил меня своей режиссурой, своими мыслями, собой заставил жить этим спектаклем не только на репетициях, но и за стенами театра, дома, перед сном, пробуждаясь. Я живу этим образом Федора. Я говорю это не за тем, чтобы кто-то подумал: «Ах, какой Сухоруков хороший». Мне плевать, кто что подумает. Но я хочу соответствовать труду, который в меня вложен, хочу оправдать доверие театра и коллег Театра Моссовета с его великим прошлым и сыграть эту роль царя Федора так, чтобы стало понятно: я приглашен не зря, я хорошее продолжение биографии Театра Моссовета.

– Федор – роль хрестоматийная, роль, о которой рассказывают в курсе по истории театра. А вам важно знать, кто ее играл, прочитать что-то вокруг роли?

– Да. И память о том, кто и как играл эту роль, есть. И желание обобрать их в творческом плавне есть. Но все равно главная моя задача – сыграть лучше их. Сыграть его своим Федором, сделать его своим героем. Я все равно актер. Я – фантазер. Я – лицедей. Я – сочинитель. И мне хочется переплюнуть Москвина и Смоктуновского. Что здесь плохого, если мне хочется сделать лучше, чем у них?! Я понял – их цари, их Федоры остались в их времени, каждый в своем. А у меня будет мой Федор, в сочинении Еремина, в академическом Театре Моссовета, сегодня, в нашем времени. И мой Федор станет в ряд других, будет хорошим, удачным или не очень, но это будет не похожий ни на кого Федор Виктора Сухорукова.

– Вы сказали: я еще не заслужил в Театре Моссовета такого доброго отношения. Как вы думаете, все, что мы получаем хорошего, мы должны возвращать?

– Обязательно. Мне иногда кажется, что Бог к нам приходит в обличье людей. Представляете, если бы люди осознавали это, сколько бы они не делали зла по отношению друг к другу, боясь – а вдруг это Бог? Само слово «расплата» – тяжелое по отношению к добру и добрым делам. Но отдавать надо. Безвозмездно. Безвозвратно. Не дожидаясь и не надеясь, что получишь что-то взамен. Конечно, у меня все, как у всех. Я не всегда благополучен и не всегда купаюсь в счастье, как половник в супе. И тревоги, и неудачи, и сомнения, и страхи – все есть. Но у меня есть три кита, три коня, три лягушки, на которых я существую. Терпение. Жертвенность и Непредательство. Это для меня не просто слова. Под каждым из них я имею целую философию. Выбирайте любое – я вам его расшифрую.

– Жертвенность.

– Жертвенность – это умей отдавать, не ожидая ничего взамен. Умей терять и не жалеть об этом. Очень часто в жизни каждого из нас происходят вещи, которые нас мучают, расстраивают, и мы оказываемся перед выбором, что делать. И каждый этот выбор старается сделать, исходя из выгоды для себя. Я избрал другой путь: не ищи выгоды для себя, а ищи логику, ищи будущее. Надо мостить будущее сейчас. Надо искать почву для покоя. А для этого надо с чем-то расставаться. Я завтра нужен такой же здоровый, розовощекий, оптимистичный, работоспособный, как сегодня. Но для того чтобы быть таким завтра, я что-то должен сделать сегодня. Не думать: вот тут я сейчас схитрю, тут я сейчас обману, припишу это себе и завтра буду в порядке. Нет. Жертвенность – это способность отдавать, расставаться и без этого обходиться. Вот так. Я уезжал из Петербурга и думал: «Ой-ой-ой! А это нужно? Ай-ай-ай! А как же я без этого? А то пригодится? А это взять? Ай!» И я так устал от этой паники, что решил: «Пропади оно все пропадом! Куплю все новое! А не куплю – одолжу у соседей, а откажут – обойдусь! Не пропаду!» Когда я переехал в Москву, я месяц спал на ковре, который мне подарил на юбилей Олег Меньшиков, а ел на подоконнике, и единственная вещь, которая понадобилась, а у меня ее не было, был штопор. Когда пришли гости, нечем было открывать бутылки. Конечно, как бы я красиво ни рассуждал, какими бы эпитетами ни сыпал, я нормальный человек: считаю деньги в кошельке, завожу будильник, чтобы не проспать, хожу в магазин. Но я готов к тому, что завтра может случиться катастрофа. Пожар. Наводнение. Я к этому готов. У меня документы все собраны в одну сумку, чтобы, если при мне загудит, я схватил ее и выбежал на улицу в тапочках. Ну а если не при мне – значит начну все сначала. Я к этому готов. Главное, не отчаиваться. Паниковать можно. Это пройдет. Но надо жить дальше. И надо жить светло. Потому что во мраке, в гнете не выносимо существовать. Хлеб горек. Меня часто спрашивают, так есть Бог или нет? Сейчас, когда я репетирую царя Федора, и опять меняюсь, и опять внутри меня что-то происходит, я нашел ответ: не важно, есть Бог или нет. По-другому вопрос должен стоять. Есть вера или нет веры? Нет веры – ничего не поможет. Есть вера – все будет. Я думаю, что все боги миров или миры богов, как бы они ни назывались – Магомет, Будда, Христос, – они все созданы через веру. Значит, вера – слово сильнее, чем имя или имена богов.


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «В Москву, в Москву»

    В четверг, 10 октября, в Музее Москвы состоялась премьера постановки режиссера Дмитрия Крымова и продюсера Леонида Робермана «Борис». Еще не начался спектакль, а сразу становится жаль мальчиков. Вот они побросали портфели и играют в футбол. ...
  • «Вы открыли нам новую эру!»

    Двенадцать вечеров подряд в самом центре французской столицы на сцене театра «Мариньи», расположенного на Елисейских полях, вахтанговцы играли «Евгения Онегина» и «Дядю Ваню». Почти десять тысяч зрителей побывали за это время на топовых спектаклях Римаса Туминаса, принимая их чрезвычайно эмоционально и восторженно. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также