Юрий Соломин:

«Мы – пахари из «среднего уровня зажиточности»

 
Открытие сезона в Малом театре ознаменовалось крупной поездкой в Казань: Татарстан театр ждал, и забивал залы до отказа. Этот, 254-й, сезон вообще должен стать одним из самых насыщенных в истории театра: напряженный гастрольный график, несколько премьер, различные зрительские программы, основанные на новых технологиях. Но при этом театр не отказывается от того главного принципа, который был сформулирован еще во времена Царева: безупречный русский язык, классические постановки, традиционная актерская школа. Художественный руководитель театра Юрий Соломин рассказал «Театралу» о своем понимании классики и значении традиций.
– Малый театр, несмотря на жесткие рыночные условия и общую тенденцию к увеселению публики, не изменяет своим традициям. Это трудно?

– Нас часто обвиняют в традиционности, скептически относятся к нам, говоря пренебрежительно: «Ну Малый – театр традиционный!» Наверное, критиканам хотелось бы прицепиться по более крупным поводам, но пока крупнее нет. Наши артисты снимаются в кино, а значит, популярны, и зритель к нам ходит. А на некоторых критиков и рецензентов можно было бы и в суд подать. У нас же люди подают в суд за оскорбление чести и достоинства? Почему организация не может? Ведь с помощью подобных статей они отнимают у нас зрителя! А традиция – это века. Если говорить честно, мы многие традиции в спешном порядке отменили, и теперь медленно их вводим. Лучше было бы так же спешно их вернуть. А что сейчас делается со школой и образованием!

– Кстати, ЕГЭ отразилось на приеме в Щепкинское училище?

– Да мы все равно возьмем тех, кто нам нужен – талантливых. А баллы наберем. У нас ЕГЭ не проходит никак.

– И новые словари вас, наверное, порадовали…

– Это вообще кошмар. Я уже теперь не знаю, где ставить ударение в фамилии нашего министра образования. У меня есть словарь пьес Островского – там объяснены все слова, которые мы уже плохо помним или относимся к ним с юмором. Так вот, обычно все отрицательные, комедийные герои у Островского говорят «утренний кофий», и зрительный зал смеется. У нас и так достаточно мути всякой в языке, даже полублатная «малява» есть. «Малява» – какое звучание красивое, мне нравится, но это слово определенного слоя людей, и мы не должны его употреблять со сцены, с эстрады, даже просто в обществе.

– А внучка на интернет-языке с вами не разговаривает?

– Со мной и бабушкой – конечно, нет. Я примерно догадываюсь, какие слова она употребляет, но, слава Богу, что она уже грамотный человек и с детства знает, как правильно говорить. У нас семья интеллигентская – не новой интеллигенции, а старая, театральная. Мы пахари из «среднего уровня зажиточности», как принято сейчас говорить. Мы из тех, кто знает, как надо зарабатывать. Из тех, кто знает, что такое работать, пахать, получать инфаркты. Ведь все артисты, получившие за последние два-три года инфаркты и инсульты, не от хорошей жизни их получили. Это ненормированный рабочий день сказывается. А что такое «ненормированный рабочий день»? Это утром репетиция, днем съемки, а вечером спектакль. А нормальный артист должен днем, перед вечерним спектаклем, обязательно отдохнуть, собраться. Мне жена закатывает такие скандалы, если я хотя бы час не полежу. Буду я спать или нет, дело десятое, но поскольку она сама актриса и педагог, то понимает, как это для меня важно. В этот час я всегда повторяю текст, и что интересно: могу играть роль по 10–15 лет, но иногда, когда меня, наконец, укладывают отдохнуть, я вдруг нахожу потрясающий смысл какого-то слова и начинаю думать: «Господи, какой же я придурок! Почему же я десять лет назад не дотумкал до этого!» Поэтому необходимый отдых – возможность углубиться в профессию, которой актеры отдают свою жизнь. Конечно, это не амбразура, чтобы закрывать ее грудью. Но иногда нам приходится поднимать с кровати больного артиста, вызывать его в театр на спектакль. Бывает ведь, что болезнь настигает человека в два часа дня, а вечером уже спектакль, при том, что билеты все проданы, да еще автобусы приехали из Подмосковья. И вот мы просим – сыграй! А у него давление, которое – первая ступень к инсульту. Иногда и сам артист звонит: «Обеспечьте мне машину, я играть буду». Мы не имеем права пускать больного на сцену, для этого есть второй состав, но бывает, что нет другого артиста. И тогда – приезжает больным и готовится выйти на сцену. Бывало, что врачи «скорой» запрещали играть, но артист писал расписку и все равно выходил на сцену. Некоторые талантливые и сердечные доктора остаются, чтобы поддержать своего больного, после первого акта меряют ему давление – а оно нормальное.

– Значит, правда, что сцена лечит? Такое, действительно, бывает?

– Бывает-бывает. Я не сказки вам рассказываю. У меня на глазах и не такое случалось. В одном спектакле артисту нужно было что-то эмоционально крикнуть, он крикнул – и у него пошла носом кровь. Да так обильно. Но когда он увидел белый лист бумаги перед собой, залитый его кровью, а потом – круглые глаза партнера, кровь остановилась. Это – йога! Это – самовнушение! Это – собранность! Все боли уходят, радикулиты, насморки – все проходит. Все лекарства внутри нас самих. Когда-то я говорил медикам: жаль, что вы нами не интересуетесь, вы могли бы очень многое почерпнуть, не умертвляя животных, а человека изучая.

– В российских театрах очень много пожилых актеров, которые остаются без ролей и угасают стремительнее, чем могли бы. Почему в театрах так мало находится для них работы?

– У нас 130 человек в труппе. Среди них есть актеры, которые выходят на сцену в 96 лет, в 93 года, а о 70-летних я вообще не говорю – они, по нашим меркам, молодняк. Это, наверное, искусство жить и работать. Если есть работа, то человек выздоравливает. Да, мы не всегда всех можем обеспечить работой, но никого и никогда не увольняли из театра по возрасту. Напротив – мы им обещаем работу, это моя обязанность, сидеть в этом кабинете и обещать роли, а главное – не обманывать. Мы вот нашли на новый сезон пьесу Галина, там три роли, и две из них должны играть очень пожилые люди. Будут играть те, кому за 80. И я счастлив, что мы сделаем этот спектакль, это же продление срока актерской жизни. Дай Бог, чтоб они сыграли, а если сыграют, то будут играть не один сезон. Это лекарство, которое никто в мире не изобрел. Артисты – народ живучий, и у нас они долго живут, наверное, потому, что традиции такие. Мы для старшего поколения делаем все возможное, при этом не ущемляя молодых. У нас человек тридцать молодых актеров, которых мы берем каждый год – они тоже много играют.

– Отсев бывает?

– По разным жизненным обстоятельствам от нас иногда уходят. Но именно по жизненным – мы никого не увольняем. Я ни разу не подписал заявление об уходе. Хотя нет – один раз подписал – но мы с директором Виктором Коршуновым знали, что делаем это сознательно: наказываем за выпивку. Пришел ко мне в кабинет этот артист, я вызвал жену его, она сидела и рыдала, а он мялся с краешку на стуле. Я издевался над ним как хотел! Получается, что и над ней тоже, к сожалению… Но результат был: он завязал. А приказ о его увольнении до сих пор лежит у меня в сейфе. Традиции Малого таковы, что на сцене никто не появляется нетрезвым. А получилось это так: еще во времена СССР мы приехали в Болгарию на гастроли, и в театральном буфете увидели: стоят и коньяк, и водка, и пиво разных сортов, и вина всевозможные. Меня тогда это очень поразило, и я все думал – ну почему же у нас подобное невозможно? Вернулись мы, тогда еще не занимая этих должностей и кабинетов, но как только я стал худруком 22 года назад, сразу сказал – ну-ка, делаем актерский буфет. И уже больше двадцати лет у нас в буфете все стоит. И любой человек может прийти и выпить – нормально, рюмочку, с закуской, врачи даже рекомендуют. Самое главное – как подойти к спиртному.

– То есть у вас были в буфете спиртные напитки во время антиалкогольной кампании?

– Нет, я стал худруком Малого позже. А антиалкогольную кампанию я хорошо помню. Приехал с творческим вечером в Днепропетровск, и в гостинице с утра нас кормят завтраком: приносят бутерброды, чай. Я возьми, да и состри: «А коньяк?» Официантка смутилась и говорит: «А вы что, будете?» «Конечно!» – отвечаю я. Смотрю – приносит кофейник и кофейные чашки. «Нет, спасибо, – говорю, – я кофе не пью!» А она лепечет: «Там не кофе, а то, что вы просили!» Пришлось объяснять, что просто пошутил.

– И дисциплина у вас в театре, и своя школа, а актеры все равно снимаются в сериалах – не ограничиваете?

– Конечно, не ограничиваю, сейчас – особенно. Только прошу всегда: «Смотрите внимательно, выбирайте!» Но, к сожалению, бывает, что попадаешь впросак. Меня тут уговорили сняться в небольшой роли – я снялся и понял, что этого делать было нельзя: с меня-то спрос более строгий. Получилось так, что основную сцену, из-за которой я и согласился сниматься, вырезали. В ней шла речь о стариках, выброшенных из жизни. Я играл одного известного артиста кино, который живет в деревне и никому не нужен. И сосед ему говорит: что ты за артист, у тебя даже мобильного телефона нет. А тот отвечает: если я понадоблюсь, меня найдут. Смысл в роли был – и вдруг этого смысла не стало.

– А как режиссер с режиссером, вы не могли поговорить с тем, кто делал фильм?

– После серьезного разговора кино немножко переснимается, но настроение уже испорчено. Поэтому я считаю, что, несмотря на занятость, надо соглашаться только на одну из главных ролей. Есть и те, кто понимает, что на моем имени можно выиграть. А это уже меня не устраивает: ведь каждый потом может ткнуть пальцем. Поэтому я своим актерам всегда говорю: выбирайте внимательно. И знаете, молодые приходят и советуются. Не было такого, чтобы я сказал «нет». Просто настаиваю, чтобы подумали. А одной девочке даже посоветовал поговорить с папой. И она отказалась от съемок: видно папа ей сказал все то, что сказал бы я. Нас обвиняют в том, что Малый – это актерский театр. А каким он должен быть? Режиссерским, что ли? Так это артисты должны быть уже совсем другого уровня. Станиславский, сказал, что режиссер должен умереть в артисте, сейчас же пока артисты умирают от режиссера. Мне приходилось работать с разными режиссерами, в том числе и самыми замечательными. И с Эфросом я работал – он сделал у нас два спектакля, и оба были закрыты. Один – «Танцы на шоссе» – он довел до конца, а второй – «По московскому времени» – закрыли на полпути. И Хейфец здесь работал, и Львов-Анохин. И Женовач у нас работает. Да, Малый – это актерский театр, тот, в котором умный режиссер не умирает в актере, а продолжает жить. Я говорю своим студентам: не пыжьтесь, ни с кем не соревнуйтесь, не пытайтесь быть похожими на кого-то – это мне еще моя учительница говорила, Вера Михайловна Пашенная. И добавляю от себя: потому что так, как вы, больше никто в мире сыграть не сможет! Это ваша походка, ваш голос, ваш жест! Актер Бабочкин был просто блестящим режиссером, Игорь Ильинский – тоже. Андрей Гончаров – заводной, сумасшедший человек был, но он никогда не обижал артиста. Правда, он мог его довести: я у него на репетиции упал, потерял сознание. Тащил на себе какого-то человека, а Гончаров что-то эмоционально выкрикивал, ну я и свалился. «Так, конечно, не надо», – сказал он тогда. Некоторые артисты вообще любят себя подкачать, попрыгать перед выходом на сцену. А была у нас потрясающая актриса Дарья Васильевна Зеркалова, мне посчастливилось с ней даже дружить. И мы с ней играли в «Веере леди Уиндермир»: грассировала, была изящна, легка – о ней, говорят, Бернард Шоу сказал, что она самая лучшая исполнительница этой роли. И всегда Зеркалова чуть было не опаздывала на сцену. Она специально дожидалась момента, пока ее не вызовут по радиотрансляции, а потом бежала по лестнице в этом длинном платье, роняя шпильки, а гример с пуховкой бежала за ней следом, и Зеркалова точно выпархивала на сцену ровно в нужный момент – и ее встречали овацией. Сам выход был грандиозным! Нам вменяют в вину костюмность. Да, у нас костюмные спектакли, и декорации – традиционные. Но надо же сохранять историю, чтобы наша молодежь знала, что время Чехова – это не время Beatles. Грибоедов пишет о XIX веке – и пусть они видят, как одевались в те времена. У нас даже есть старые ордена, которые мы вешаем на грудь с тем, чтобы соблюсти историческую правду! Нам говорят: «У вас музей!» Да, музей, если хотите. Но, между прочим, французы о «Комеди Франсез» ничего плохого не говорят. А это тоже музей, в котором тоже сохраняются традиции. Например, там в администраторской на каждом спектакле дежурит один из известных артистов труппы – помогает, разрешает конфликты, приглашает зрителей в зал. А еще в «Комеди Франсез» никто не может гастролировать, эта традиция соблюдается еще со времен Наполеона. Опять же никто из англичан почему-то не говорит, что шекспировский театр – это мемориал.

– Но вы же пустили на свою сцену Андрея Житинкина – вот уж не режиссер-традиционалист. Зачем?

– Ну нас же обвиняют все время в том, что мы не пускаем никого на нашу площадку. Мы пустили. Закричали – ах, вот, наконец-то пришел режиссер! Да откуда взялся постулат, что мы никого не пускаем? Женовач у нас поставил два спектакля и будет ставить третий. И его мы не съели. Он очень совестливый человек, своих студентов пестует – и ему не хватает времени на нас. А здесь его в театре ждут! Так что слово «наконец-то» к нам не подходит: и Варпаховский у нас ставил, и Хейфец, и Гончаров, и Равенских дважды ставил. Это все были режиссеры высокого класса, они соответствовали труппе Малого! Разговор же о сегодняшней режиссуре – очень большой и проблемный.

– А вам не кажется, что все в этом театре держится на вас? То есть, если вам все надоест и вы решите посидеть на даче пару сезонов, тут все развалится, потому что театр уйдет в другие руки?

– Он не уйдет в другие руки: дело в том, что руки надо готовить. С Михаилом Ивановичем Царевым у меня были тяжелые отношения. Я проработал в театре уже лет 25 и никогда до этого не заходил к нему в кабинет. Он вдруг вызвал меня, что-то стал рассказывать. Я сидел и не понимал – к чему он клонит. А потом он вдруг спросил: «У тебя есть мечта?» Это был 1972 год, у меня тогда еще были мечты. И я ответил – хочу сыграть Сирано. А надо сказать, что накануне мне нездоровилось, и я, лежа в постели, перечел пьесу. Дочка принесла мне лекарство – а я лежал и рыдал над письмом Сирано к Роксане. Дочка отдала мне стакан и долго смотрела мне в лицо. Прошел год. Царев меня вызвал и сказал: «Завтра на худсовете буду докладывать о репертуаре, скажу о «Сирано». Естественно, будут спрашивать – кто будет играть. Ставить будет Рачик Капланян, а ты – молчи как рыба». Через месяц появилось распределение, и я играл Сирано. Я сейчас понимаю, что это был хороший спектакль: я перестал его играть с 1982-го, разбившись прямо на сцене – повредил голову и позвоночник. В начале девяностых мы пытались возродить спектакль, я хотел пригласить другого артиста, но не случилось. Так спектакль и рассыпался. Но мне еще в 1996-м приходили письма с вопросами – когда же мы будем играть «Сирано де Бержерака»? Вот ради таких писем и стоит заниматься нашей профессией.

– Значит, вы уверены, что театр без вашей крепкой руки выстоит?

– У нас есть еще одна традиция – преемственность. И Царев, когда уже стал плохо себя чувствовать, однажды попросил меня сходить на государственное собрание. Зачем, как вы думаете?

– Проверял способности, наверное.

– Нет. Доверял. Когда он освободил служебную квартиру, переехав этажом ниже, то на его квартиру было очень много претендентов, и я в их число не входил. И он подписал квартиру мне. Я из этого делаю определенные выводы. Наверное, у него в уме что-то было. А потом, спустя несколько лет, коллектив меня избрал художественным руководителем – я единственный избранный руководитель коллектива за всю историю. Так что я тоже готовлю себе замену. Есть один человек в театре, который абсолютно подходит на роль моего преемника.

– А когда вы вошли в этот кабинет, вам было страшно один на один с этими стенами и с сознанием того, что отныне уже вы в ответе за все, что здесь происходит?

– Не было страшно, потому что меня окружали ребята, которые крепко поддерживали. В эту группу входила и Гоголева, и Весник, и Самойлов, и молодые ребята. Советы я слушал всегда и к единоличной власти не рвался. Тем более что много снимался, предложений было много. Малый театр – это мой дом, я пришел сюда восемнадцатилетним, а уже в 19 вышел на сцену в «Иоанне Грозном». Конечно, не страшно: все-таки тогда я был на 20 лет моложе, да еще было очень много дел: ремонт филиала, реставрация большой сцены. Наверное, я кому-то не нравлюсь, бывает, что и мне кто-то не нравится, но я не имею права притеснять.

– Общение с животными помогает отдохнуть? У вас по-прежнему три собаки?

– Мои две старые собаки умерли. Остались две: внучка притащила с улицы щенка в пару к старой собаке. Но мы не ругаем ее – она в прошлом году еще трех котят принесла. В общем, пять кошек у нас сейчас. Но компания подобралась отличная: две наши московские кошки и три дачные. Ох, как они дисциплинируют. Я собрался сегодня завтракать, а они вошли со мной в кухню, сели у тарелочек как сфинксы и молча смотрят. Пришлось встать и их кормить! А Сильва – кошка наша старшая – приходит лечить меня, если нужно. Помнет-помнет лапами и ляжет. Потом ее сын, Алик, приходит. И я засыпаю – без всякого снотворного. Это своя жизнь! Мне кажется, что я понимаю и собачий, и кошачий язык. Кто-то может сказать, что я ненормальный, но уж лучше так сойти с ума.


  • Нравится


Самое читаемое

  • «Я не закрою кабинет и буду приходить в театр»

    Художественный руководитель московского театра «Современник» Галина Волчек планирует найти сотрудника, который мог бы вести дела в ее отсутствие. Об этом она сообщила во вторник, 1 октября, на сборе труппы в честь открытия 64-го сезона. ...
  • «Ленком» перенес вечер памяти Николая Караченцова

    Московский театр «Ленком» перенес дату вечера, приуроченного к 75-летию Николая Караченцова, на 27 января. Как сообщал «Театрал», мероприятие должно было состояться 21 октября – в преддверии дня рождения актера. ...
  • «В Москву, в Москву»

    В четверг, 10 октября, в Музее Москвы состоялась премьера постановки режиссера Дмитрия Крымова и продюсера Леонида Робермана «Борис». Еще не начался спектакль, а сразу становится жаль мальчиков. Вот они побросали портфели и играют в футбол. ...
  • «Вы открыли нам новую эру!»

    Двенадцать вечеров подряд в самом центре французской столицы на сцене театра «Мариньи», расположенного на Елисейских полях, вахтанговцы играли «Евгения Онегина» и «Дядю Ваню». Почти десять тысяч зрителей побывали за это время на топовых спектаклях Римаса Туминаса, принимая их чрезвычайно эмоционально и восторженно. ...
Читайте также


Читайте также

  • Наталия Опалева: «Мы придумали особый жанр – «изо-сериал»

    Проект Музея AZ «Свободный полет», посвященный Андрею Тарковскому и художникам неофициального искусства второй половины ХХ века, с успехом прошел в Западном крыле Новой Третьяковки. «Театрал» побеседовал с генеральным директором Музея AZ Наталией Опалевой. ...
  • «Эта великая книга еще не прочитана»

    Молодежный театр на Фонтанке продолжает программу международного сотрудничества. В апреле Шведский театр из города Турку представит на этой сцене спектакль «Женщины – 3» финской писательницы и режиссера Туве Аппельгрен, а недавно здесь состоялась премьера испанского театра «Трибуэнье» «Полет Дон Кихота». ...
  • Сергей Скрипка: «Наше кино движется в правильном направлении»

    В субботу, 5 октября, художественный руководитель и главный дирижер Российского государственного симфонического оркестра кинематографии Сергей СКРИПКА отмечает 70-летие. В преддверии праздника «Театрал» побеседовал с юбиляром. ...
  • Олег Басилашвили: «Товстоногов занимался жизнью человеческого духа»

    В эти дни в БДТ им. Товстоногова всё связано с именем Олега Басилашвили: на фасаде театра появился огромный баннер с фотографией из премьерного спектакля «Палачи», в котором народный артист СССР играет главную роль, а в фойе устроили масштабную выставку, где фотографии из семейного архива, кадры из фильмов, сцены из спектаклей перемежаются с цитатами юбиляра. ...
Читайте также